Вот и сейчас. Тоже. Прочитал, как бы внутренне подпрыгивая, настроение сразу увеличилось, захотелось немедленно, вот прямо тут кого-нибудь поганого успокоить. Но я не торопился, прислушался. Все вроде как надо. Сердце ровное, секреция в норме. Пальцы чешутся. На правой.
Посмотрел.
Наросла кожа. На безымянном, среднем и указательном. Нехорошо. Вынул скребок, принялся сдирать. Пальцы должны оставаться чувствительными — а как ещё стрелять-то? Показалась кровь, остановился. Хватит, когда назреет новая тоненькая кожа, я буду чувствовать спусковой крючок тонко, стачивать пальцы — это такой старинный обычай у всех настоящих стрелков. Для проверки взвел курок и немножко погладил крючок, он играл под пальцем, механизм был уравновешен и настроен идеально. И смазан — настоящим самолетным жиром, нежным и прозрачным.
Карабин пребывал в порядке и готовности, я выглянул наружу.
Уже было видно солнце, оно висело в белесой небесной мгле и выглядело чумазым, с левого края темнела видимая заедина, отчего казалось, что солнце ухмыляется, смешно ему, как мы тут выворачиваемся, а вообще плохая примета.
Протер глаза.
Ничего, нормально, жрать хочется. Оставались сушеные караси и немного морковных корней, но я решил оставить их на случай непредвиденных обстоятельств.
Выбрался, огляделся, послушал воздух. Вокруг все вроде спокойно, чуть вдалеке и вправо старые, проржавевшие до широких дыр вагоны, ещё правее вышка. Люди раньше любили вышки ставить, Гомер говорил, что через них связь осуществлялась. Хорошая вышка, метров, наверное, сто в высоту, поросла каким-то мхом, наклонилась и походила на заскорузлейший ведьмин палец. Слева холмы, на них поломанные, как зубы, стены. Подсолнухами поросли. Спокойно вроде. Утром всегда спокойно, поганство после ночи отдыхает в логах, поэтому после восхода некоторое время можно чувствовать себя в безопасности. Ну, разве что жнец пробежит, но от жнеца в дупло не спрячешься.
— Ной, — позвал я.
— Ну…
Показался Ной. Заспанный развинченный, я удивляюсь, как он вообще до сих пор жив. Столько народу перемерло, а он ничего. Наверное, тоже праведник.
— Сиди здесь, — велел я. — Карабин проверь. И жди меня, я за пожрать схожу. Понял?
— Ну…
Ной принялся отряхиваться от налипшей за ночь разности, от пластмассовых пузырьков, бутылок, прелых веревок, даже парочка мышей, пригревшихся ночью, из него вывалились. Я отправился к подсолнухам. Холмы, цветы, в таких местах всегда с едой легко. Тетерки-перепелки, а повезёт, так и змею витаминную зацепишь — потом неделю можно не есть — и все время бодрый и радостный дню.
Путешествовал я по неглубокой траве и как раз думал про такую вот змею, но встретил кролика. Возле холма, видимо, тут у них как раз гнездовище подземное. Кролик занимался своими травяными делами, рылся, шевелился и горя себе не знал, по поводу утра пребывал в беспечности. Я приблизился на достаточное расстояние и коротким движением метнул колотушку.
Колотушка — первое оружие, которому обучается человек. С восьми лет. С обеих рук. Кидать надо предплечьем, резко.
Кролик ничего, конечно, не заметил. Брык — и готов, упал. Лежал, белый на зеленом.
Я поглядел в небо — нет ли кречета или сокола — они любители перехватывать добычу. Но небо было чисто, воздушные хищники не разогрели ещё свои сердца. Кролика требовалось подобрать, я сделал движение… и остановился.
Ужин лежал совсем недалеко, метрах в десяти всего лишь, протяни руку. Не знаю уж почему, но я продолжал стоять. Кролик показался мне слишком белым. Нет, белые кролики встречаются, это не редкость, их много. Но этот кролик выглядел уж как-то очень бело, как самый первый утренний снег, не испорченный следами.
Я стоял и смотрел. Минут десять, не меньше, так что даже подтянулся Ной.
— Что там? — спросил он. — Бобра убил?
— Не… Кролика вот.
— А чего не берешь? Жрать охота, пожарили бы, вона какой жирный…
Ной облизнулся и шагнул к кролику.
Я поймал его за шиворот, оттащил назад.
— Ты чего? — удивился Ной. — Жрать охота…
— Тебе бы все жрать! — прошипел я. — Уже все прожрал.