— Увидел? — резко переспросила Танариэль, наконец повернувшись к нему лицом. В её глазах вспыхнул огонь, который она обычно так старательно скрывала.
Кассиэль встретил её взгляд спокойно, но в глубине его глаз промелькнуло что-то похожее на боль. Его крылья слегка приподнялись, словно защищая их обоих от внешнего мира. Свет земной луны очерчивал его силуэт, делая его почти призрачным. Его черные волосы блестели в серебристых лучах, а крылья, казалось, светились собственным светом. Даже в темноте было видно, как его глаза отражают звёзды.
— Да, увидел, — тихо ответил он, не отводя взгляда.
Танариэль усмехнулась, но в этой усмешке не было её обычного сарказма.
— И что же ты увидел? Очередное подтверждение своих предрассудков?
Он покачал головой:
— Совсем наоборот. Я увидел, что ты не такая, какой хочешь казаться. — его рука дернулась и он резко убрал ее в карман брюк, подавляя желание коснуться девушки — Увидел ту, которая читает стихи у моря, которая способна на простые человеческие чувства.
Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга. Ветер играл с её волосами, а его крылья слегка подрагивали в такт дыханию.
— Уходи, — наконец произнесла она, отворачиваясь к морю. — Твои слова ничего не изменят.
Но он не двинулся с места.
— Может, и не изменят, — согласился Кассиэль. — Но я должен был это сказать.
Танариэль ничего не ответила. Только крепче сжала в руках свою обувь, словно это был её единственный якорь в этом разговоре.
***
Девушка вернулась в мрачные, но величественные покои Дома Смерти. Свет поднимающегося мракония проникал сквозь высокие витражные окна, окрашивая пространство в призрачные оттенки фиолетового и синего.
Она направилась в место, где души обретали новую форму, превращаясь в уникальные цветы. Каждая из них хранила память о прежней жизни, воплощаясь в растении со своим характером, ароматом и историей.
Когда Танариэль опустила душу Джузеппе в подготовленную почву, земля под её пальцами засветилась мягким золотистым сиянием. Словно пробуждаясь к жизни, из тёмной земли стремительно проклюнулся тонкий росток. С каждым мгновением он рос, вытягивался, разворачивал свои первые листочки — и вот уже перед глазами Танариэль зацвело удивительное растение.
Сначала она заметила форму: пышная, роскошная, одновременно напоминающая и благородную лилию, и экзотический тропический цветок. Множество лепестков, уложенных друг на друга, создавали впечатление изысканной многослойной короны. Цвет поражал воображение. Он менялся в зависимости от угла зрения: то казался абрикосово-золотистым, то переливался медовым оттенком, а тонкие оранжевые прожилки, словно нити закатного солнца, пронизывали всю красоту цветка. Аромат распространялся по саду, окутывая всё вокруг тёплым, уютным облаком. В нём смешались сладкие нотки пряностей и свежесть только что испечённого хлеба — точно так же пахло в тесном, уютном ресторанчике Джузеппе, когда он колдовал над очередным шедевром кулинарии.
Тёмно-изумрудные листья с серебристым отливом обрамляли цветок, словно стражи сокровищницы. Узор прожилок на них был неповторимым — как узор судьбы самого Джузеппе.
Цветок излучал тепло и радость, как в зеркале, отражалась вся жизнь Джузеппе: и светлые моменты, и тот единственный тёмный поступок, который когда-то изменил его судьбу. Но сейчас, воплотившись в растении, его душа казалась цельной, прекрасной, полной невыразимой гармонии.
Она словно говорила: «Даже одна ошибка не может перечеркнуть всю жизнь. Даже в самой непростой судьбе есть место для света».
Наследница Смерти заворожённо смотрела на своё новое растение
— Что это за чудо? — в голосе Зельмы слышалось искреннее удивление. Она бесшумно подошла и теперь разглядывала новое растение, заложив руки за спину.
Танариэль слегка улыбнулась, не отрывая взгляда от цветка.
— Это душа Джузеппе, — ответила она, проводя пальцами над лепестками. — Повара из Палермо.
— И что… что она означает? — Зельма нахмурилась, пытаясь разгадать смысл необычного растения.
— Этот цветок — воплощение страсти к жизни, выраженной через кулинарию. Джузеппе умел соединять людей через еду, дарить им радость и утешение. Его душа полна любви к миру, пусть и омрачена одной давней сделкой.