— Раз уж ты так пристально следил за моим спаррингом — докажи, что не зря. Сразись со мной.
Голос её звучал ровно, но в нём чувствовалась стальная нотка. Это был не каприз, не попытка покрасоваться — это был настоящий вызов.
Игнис, стоявший неподалёку, едва сдержал смех. Он знал, что Кассиэль никогда не откажется от такого предложения. Да и как можно — когда она смотрит так, будто ждёт не просто боя, а чего‑то большего.
Кассиэль медленно повернулся к ней. Его взгляд скользнул по её лицу — по этим уверенным глазам, по слегка раскрасневшимся от тренировки щекам, по пряди синих волос, выбившейся из тугого хвоста. Он помолчал секунду, будто взвешивая все «за» и «против», а затем кивнул:
— Хорошо. Но не жалуйся потом, что я не сдерживался.
Танариэль лишь усмехнулась:
— Я и не жду, что ты будешь нежен.
Преподаватель, наблюдавший за этой сценой, одобрительно хмыкнул:
— Вот это я понимаю — дух соперничества! Кассиэль, бери палку. Посмотрим, кто из вас сегодня выйдет победителем.
Кассиэль молча подошёл к стойке с тренировочным оружием, выбрал палку поудобнее, взвесил её в руке. Танариэль уже заняла позицию в центре площадки, её поза была расслабленной, но готовой к мгновенной атаке.
— Начали! — скомандовал преподаватель.
Палки столкнулись с резким щелчком, и площадка наполнилась ритмичным стуком, тяжёлым дыханием и блеском сосредоточенных глаз. Кассиэль действовал расчётливо, размеренно. Он помнил, что Танариэль любит резкие рывки и обманные манёвры. Но сегодня она была иной — плавной, почти кошачьей в своих движениях. Она уклонялась от каждой его атаки с поразительной лёгкостью: чуть отклоняла корпус, делала крошечный шаг в сторону, и его палка рассекала лишь воздух.
— Ты медлишь, — бросила она, едва заметно улыбнувшись. — Или боишься меня задеть?
— Боюсь, что ты опять устроишь спектакль из малейшего касания, — парировал он, делая ложный выпад. — Как в детстве.
Она легко увернулась, её волосы взметнулись в стремительном развороте.
— О, так ты помнишь, как я «устраивала спектакли»? — Её голос звучал насмешливо, но глаза оставались холодными и сосредоточенными. — Тогда ты должен помнить, как я надирала тебе задницу на тренировках с Михаилом.
Конечно, он помнил. Кас помнил все в мельчайших подробностях. В детстве он ревновал эту девчонку ко всем. Она умудрилась влюбить в себя даже его ледяного отца, для которого похвала и восторг в отношении других сродни преклонения колен.
Кассиэль усилил натиск, пытаясь загнать её в угол. На мгновение ему показалось, что он взял верх — его палка почти достала её плечо, но в последний миг Танариэль резко ушла вниз, скользнула вперёд и оказалась у него за спиной.
Он инстинктивно развернулся, но она уже прижалась к нему вплотную. Близость её тела на секунду сбила его с ритма — он замер, ощутив тепло её дыхания на своей шее.
Именно этого мгновения ей хватило.
Резкий рывок ноги — и Кассиэль потерял равновесие. Он рухнул навзничь, а в следующий миг её ботинок уже твёрдо упирался в его грудь.
— Сдаёшься? — спросила она, глядя сверху вниз. В её голосе звучало не торжество победителя, а скорее холодное удовлетворение.
Он поднял глаза, встречая её взгляд. Её лицо раскрасневшееся, с каплями пота на висках, но по‑прежнему прекрасное.
— Ты подловила меня на слабости, — признал он, не пытаясь вырваться.
— А ты снова повелся, — она слегка наклонила голову. — Невнимательность. Ты забыл? В бою противник твой враг, а не друг.
Её ботинок чуть сильнее надавил на его грудь, подчёркивая её превосходство.
— Урок усвоен? — её губы тронула едва заметная усмешка.
— Усвоен, — выдохнул он, наконец позволяя себе улыбку. — Но это не значит, что я не попрошу реванша.
Танариэль медленно убрала ногу.
— Когда захочешь, — бросила она через плечо, направляясь к краю площадки. — Только не отвлекайся в следующий раз.
Кассиэль поднялся, отряхиваясь. Игнис, наблюдавший за поединком, подошёл, хлопнул его по плечу:
— Ну что, признаешь её мастерство?
Кассиэль лишь усмехнулся, глядя вслед удаляющейся Танариэль:
— Признаю.
— «Сегодня она… другая.» — Мысленно подчеркнул он.
Не та холодная, неприступная наследница, которую все знают, а живая, азартная, почти весёлая. И эта перемена ему нравилась. Особенно её улыбка.
Он помнил её ещё девчонкой — с торчащими косичками, перепачканной в грязи после очередной вылазки за пределы замка. Тогда она смеялась без оглядки, широко, искренне. Потом все изменилось, это будто сковало её, превратило в статую из холодного мрамора.