- Это игра…, - впервые за время в аду Константин улыбнулся. – Мне нужен меч.
Он представил себя с мечом и тут же почувствовал, что правой рукой сжимает тяжёлый эфес. Взглянув на своё отражение вверху, Костя печально вздохнул:
- Жирный, маленький Дон Кихот.
Всё своё детство Костя был полным. Эчпочмаки, азу, кыстыбыи,[5] чак-чаки, пехлеве и, конечно же, котлеты Маргариты Раисовны, уверенной в том, что худой ребёнок – ребёнок больной, едва его не прикончили. В девятом классе, влюбившись в свою одноклассницу, Костя решительно взялся за вес: сам записался в секцию самбо и до крайности умерил свой аппетит, чем довёл несчастную мать до нервного срыва. «Что сказала бы мать увидев любимого сына в объятьях прошлого?»
Костя мотнул головой:
- Ну хватит, Конченный, - пристыдил он себя. – Напялил латы – так бейся.
Техники ведения боя Костя, конечно, не знал. Пара голливудских фильмов о рыцарях вряд ли смогли бы научить его грамотно орудовать мечом, а мысль о чём-то другом (хотя бы о газовом пистолете), сразу, к нему не пришла. Оставалось одно: с криком отчаяния броситься на противника и махать у него перед носом «железкой», в надежде, что тот испугается и убежит. Так Костя и поступил.
С воплем досады и гнева, закрыв глаза, он бросился на подростка, но тут же неуклюже споткнулся о ногу и грохнулся, вытянув руки в песок. Меч, выпав из детской руки, отлетел на несколько метров, оставив его безоружным. Рожу саднило.
- У-у-у! – роем рассерженных ос шумели трибуны.
От боли Гугл заплакал. «Вот умру, и вы все ещё пожалеете…» От мысли, пахнущей детством, внутри у него появилось странное безразличие, покой, какой бывает у чистых младенцев, ещё не вступивших в битву за место под солнцем. Повернувшись на спину, он увидел, что там, на верху, его отражение, лихо сражается с копией и, — вот это да! – побеждает.
- Бей его, гада, - прошептал он угрюмо.
Ему, вдруг, до боли в желудке, захотелось поменяться реальностью: чтобы «там» стало теперешним «здесь», и чтобы тамошний Костя был им, настоящим: «Я – это он, а он – это я». И только он об этом подумал, как два Константина стали одним. Подросток в латах исчез, небо вернулось на должное место. Ад был разрушен.
Костя поднялся. Он стоял в пустом Колизее, в немыслимой тишине, и… улыбался.
- Я заставил их замолчать….
Внезапно его закружило, расплющило и смыло вместе с песком в кромешную тьму. «Поздравляем! – слова разорвали сознанье, оглушив и вместе с тем опечалив счастливого победителя. – Вы – победитель! Первая ступень пройдена! До следующей игры!»
«Вот это да!»
Костя сбросил очки. «Бункер» тут же дыхнул ему в ноздри: «Привет чувачок, с возвращением». Радостно скрипнул матрац; смайлик с застывшими стрелками улыбнулся «хозяину»: час после полудня приветствовал его своим дежавю.
- Кока, суп стынет. Выйди, поешь, иначе язва тебе гарантирована.
Костя почувствовал, как волосы на руках становятся дыбом.
- Сколько времени, ма? – голос его дрожал.
- Две минуту второго.
«Как такое возможно? Может я спал?» Он сел на кровати; холод эфеса всё ещё жёг ему руку.
- Это не сон. Я был там, я бился…, - шептал он себе.
Костя цеплялся за мысль о мече, желая срастить невозможное. Тщетно. Реальность Игры утекала в зыбучий песок; мгновенье, и стрелки дурацких часов сдвинулись с места.
- Костя, - испуганный голос Маргариты Раисовны мышью царапался в дверь. – С тобою всё в порядке?
- Всё нормально, мам, - Константин упрямо вздохнул. - Есть очень хочется.
[1] Отсылка к латинской крылатой фразе: «Timeo Danaos et dona ferentes» - Бойся Данайцев и дары приносящих.
[2] «Комедия окончена». (итал.)
[3] Отсылка к русской поговорке: «Любопытной Варваре на базаре нос оторвали».
[4] С. Щипачёв «Пионерский галстук».
[5] Тонкие татарские лепёшки с начинкой из картофельного пюре.
Действие 3. Вторая ступень. Понедельник.
Понедельник, как известно, день отстойный и, может быть, ещё и поэтому, что день и вправду выдался отстойным, следующей игры Костя ждал с нетерпением, злясь на время, ползущее со скоростью черепахи и «Борьку», с утра, по привычке, отругавшего его за какую-то ерунду. После работы он не пошёл, как обычно, пешком, а вызвал такси. Два километра до дома - вечерний его променаж, - показался ему слишком длинным, а тридцать долгих минут – расточительством всей его жизни.