- На вот, возьми, а то глаз у тебя как подбитый.
Костя нахмурился. Правой рукой он сжимал что-то… женское. «Это что, кисточка для туши? Я, типа, что, глаза подводил? - подумал он с ужасом. Только этого ему не хватало. Неужто он гей? И кто эта рыжая? И: - Как она там меня назвала? Светка?» Он вырвал салфетку из хорошеньких пальчиков и с остервенением принялся тереть испачканный глаз.
- Ну кто так трёт? - наставляла девица подругу. – Кто так трёт? Ты же так краску только размажешь. Пойди лучше умойся, чучело.
Щурясь от боли, Костя нашёл искомую раковину и ринулся к ней как раненый бык к водопою. Он мылил и мылил лицо, страшась признаться себе, что он… баба.
О том, что это гримёрка, Костя понял по запаху. Заботами матери, таскавшей его на каждый новый спектакль, он знал этот смрад и люто его ненавидел. «Любите ли вы театр как люблю его я? – Костя презрительно фыркнул. – Ненавижу я ваш театр, рассадник пошлости и неискоренимой мерзости! Тьфу!» Он сплюнул в раковину. За что его так?
Два гримерных стола едва помещались в узком пространстве комнаты ярко-жёлтого цвета с единственным окном, плотно занавешенным тяжёлой коричневой шторой; возле окна был втиснут старый бордовый диван с продавленным низом, на котором, в творческом беспорядке, лежали костюмы, по всей вероятности, только что снятые. За стоящим ближе к дивану гримёрным столом сидела насмешница: зеленоглазая шалава лет двадцати пяти с рыжей гривой волос, закрученных в мелкий барашек и некрасивым лицом. Бледными пальцами она держала салфетку и ловко избавлялась от грима, время от времени бросая косые взгляды на…. «Светку!» - Костя метнулся к зеркалу.
Из мира «по ту», где вода имеет своё отражение, а человек - лишь тень преходящая в чьём-то вечном сознании, на него пялилась бывшая: голая дура, чей бритый лобок едва прикрывали бесстыжие стринги – именно эту версию Светки он впервые увидел на вечеринке у друга, куда молодую студентку «Щуки» Светлану Морозову привела (за компанию) её однокурсница.
- Твою же ты мать, - только и смог сказать потрясённый мужчина.
Не обращая внимания на сидящую рядом шабриху,[3] он начал ощупывать женино тело - такое знакомое и когда-то очень желанное, - всем своим мужским естеством не желая быть бабой.
- Твою же ты мать….
- А я тебе о чём всё время твержу язык сломала, - затараторила женщина. – Сделай себе нормальные сиськи. Баба без сисек – что любовник без денег, - рыжая театрально вздохнула, - только в училки.
Костя ей не ответил, потому что не слушал. Взгляд его застыл на женской груди, не очень большой, но красивой и томительно-сладкой (он это помнил), страшась опустить чужие глаза к подножию Древа, священному месту нормальных мужей, его божеству, без которого жизнь теряла свой смысл. «Это только игра,» - внушал себе Костя, упёршись взглядом в маленький бюст, вдруг ставший его унижением, - им, мужиком, презираемым местом.
- Эй, подруга! Ты что, не слышишь меня?
С трудом оторвавшись от зеркала, он посмотрел на «подругу»:
- Ты что-то сказала?
- А ты что оглохла? Я говорю, как у вас с Мишенькой? Было уже?
- Что, было?
Рыжеволосая надула губки.
- Не хочешь, не говори. Только за дуру меня не надо держать. Все знают, что у тебя с Мишаней интрижка. Сама же мне намекала, что мол у вас с ним типа роман и что он тебе обещал главную роль в спектакле. Или врала?
В воображении Гугла мгновенно нарисовалась картинка: полуголая Светка с разинутым ртом и ничего не понимающим взглядом синих кукольных глаз, тупо смотрит на сослуживицу и падает в обморок.
Костя смеялся зло, истерично, как смеются пьяные бабы; мужское и женское в нём, сцепившись друг с другом, хохотали взахлёб, рассыпая безумство Игры по нечистому полу гримёрки.
Тонкие брови девицы мгновенно взлетели вверх.
- Ты что, обкурилась? – с надеждой спросила она. - Ты какая-то… не такая сегодня.
Костя вспомнил толстого Толика.
- И ты, Брут, – произнёс он чуть слышно.
- Ты что-то сказала?
- Нет, ничего. Прости. Я тут вспомнил...ла кое-кого.
Дружеское «прости», женщину не устроило и она, как вражеский танк, пошла в наступление:
- То, что ты плохая актриса – об этом все знают. Иваныч тебя из-за Мишеньки терпит. Главному кобелю нужна свежая сучка, - рыжеволосая пожала плечами, мол, что тут поделаешь, когда естество требует бабу. – А то, что ты ещё и травкой балуешься…, - она многозначительно повела глазами. – Ох, смотри Светка, Иваныч, если узнает, как пить дать выгонит тебя из театра, и Мишенька тебе не поможет.
Костя смотрел на «заразу» и естественный мужской интерес к незнакомке плавно перешёл к обиде за «бывшую». Светка конечно - не ангел и то, что она ушла от него вместе с квартирой ещё скворчало в душе, но, то – он, ему было можно; здесь же – «тощая тварь», явно косившая под Ринату Литвинову, всерьёз угрожала ЕГО (пусть и бывшей) жене. Костя решил, что поставить стерву на место его святая обязанность.