Ему хотелось кричать о вновь обретённой свободе и всю дорогу до парка он, подражая Шаляпину, пел про себя куплеты Мефисто изменённые в духе Игры: «Ха-ха-ха-ха, кара-барас, ха-ха-ха-ха, кара-барас».
День выдался прозрачным и чистым не по-осеннему. Он бродил среди яблонь и клёнов, разоблачавшихся к скорому хладу. Костя решил, что скроет от матери своё увольнение.
«Несколько дней судьбы не решат, - думал он, в детской радости загребая ногами листву. – Покой дороже».
Насытившись осенью, Костя поехал в центр и долго бродил внутри обновлённого, но душевно пустого Тверского бульвара. Лишь памятник Пушкину – одинокий маяк посреди бушующих нечистот бескультурья, - казался родным и знакомым в новой чужой Москве.
О, этот Пушкин, явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа: это русский человек в его развитии, в каком он, может быть, явится через двести лет.[2]
Костя верил, любовь к поэзии Пушкина досталась ему в наследство от бабушки Дуси. Память мальчика сохранила картинку: маленький он и Пушкин в «красном углу». Плохого качества репродукция с портрета кисти Кипренского, в годы гонений на веру, была для Евдокии Сергеевны «заместо иконы». Святой Александр, моли Бога о нас.
Пушкина Костя любил, хотя и скрывал «не модное» чувство к поэту. Поновлённому миру гений был чужд и даже опасен, как бывает опасен Пророк, выжигающий Словом скверну из жалких, увядших под небом сердец.
То, что стихи его - тайна, Костя понял случайно, как откровение свыше, и принял так же стремительно как принял бы Свет пробивший мёртвый асфальт росток.
После развода, чужая трагедия, как никогда хорошо ложилась на сердце. О, этот демон Сальери, ах, бедный Моцарт.
Сальери
Все говорят: нет правды на земле.
Но правды нет – и выше. Для меня
Так это ясно, как простая гамма.
Вот тут-то оно и случилось. «Но правды нет и выше для меня... - Костя аж задохнулся. – Вот где собака зарыта! А я-то, болван.... Нет для Сальери высшей правды, потому что за высшую правду нужно нести ответственность. А какая к чёрту ответственность, если гения собрался травить? Пушкин весь зашифрован!»
Тайна прошла сквозь него обжигающим трепетом. Чувство причастности к Высшему, в тот миг, накрыло его. «Ай да Пушкин, ай да сукин сын!»
Знание это он хранил про себя, не давая коснутся чужому, случайному скепсису: «Да фигня это всё!»
Он поклонился поэту, пообедал луковым супом в «Жан-Жаке» и вместо десерта решил приобщиться к прекрасному, отправившись в модный «Гараж» на выставку современных художников.
В центре просторного зала высился латексный фаллос – толи скульптура, толи издёвка над зрителем. Увидев название «Бог - как мы его понимаем» Костя долго ругался. Бог в виде члена был ему неприятен, и:
- Кто это «мы»?
На этот вопрос, бородатый куратор лишь усмехнулся в свои «тараканьи» усы, ничего не ответив. Костя решил, что насиловать скверной своё восприятие – грех и отправился в Пушкинский наслаждаться Ван Гогом.
Чуть позже обычного, усталый, голодный, Гугл явился домой. На обычно бледных его щеках светился счастливый румянец и привычное материно: «Где ты был ужин давно остыл я вся извелась?» - не задев ни единой душевной струны, прошло сквозь него, как проходит ветер сквозь пальцы – почти незаметно.
После ужина, прежде чем погрузиться в Игру, он вспомнил крылатую фразу о том, что гений и злодейство – две вещи несовместные.
«Вот критерий подлинного искусства,» - думал Гугл, вертя в руках Фоговские очки.
Недобитый талант всё ещё действовал в нём, оберегая чувство прекрасного от наглой и злой, хохочущей над святынями мерзости, выдающей свои непотребства за новое слово в искусстве. «Надеюсь, что время очистит зёрна от плевел… - мысли его уплывали во тьму, - и весь этот мусор окажется там, где ему самое место – на помойке цивилизации».
Он очнулся в своей паутине - маленький паучок, живущий в пыли вместе с книгами, что покоились с миром в шкафу из морёного дуба в кабинете редактора издательства «Усы Богомола». Он любил свой маленький дом: тёмный, приятный на ощупь и вполне безопасный для жизни. Рядом с Пушкиным и Толстым он чувствовал свою защищённость от всего нехорошего, что с ним могло приключиться.
Гугл вздохнул. То, что он Костя, он помнил; в этой реальности память осталась с ним. Всё остальное было из мира Игры, где он, паук-сенокосец, жил среди книг, такой же древний как старые фолианты, с которыми он, иногда, размышлял о превратностях жизни в шкафу.
За столом, покрытым красной материей в дорогом кожаном кресле, сидел редактор, зелёный богомол двухметрового росту, и покручивал ус. Между огромными жвалами пристроилась трубка, из жерла которой к высокому потолку поднимался столб дыма. На столе ровными стопками лежали рукописи: Пушкин, Гоголь, Толстой – от вида которых у богомола дёргался глаз, всегда, почему-то, левый. Пожёвывая мундштук, редактор смотрел на дверь, за которой (он это знал) сидели его мучители, «бумагомаратели, истязатели насекомых и просто писательская сволочь»: Пушкин, Толстой и Гоголь.