Редактор был голоден, за дверью (он это чувствовал) томилась свежая плоть, источая сладостный запах запретного жрадла, сводящий с ума. Запрет употреблять в пищу классиков всё ещё действовал и это бесило. «Кто они такие, что даже плюнуть в их сторону нельзя без того, чтобы тебя тут же не бросились осуждать! - возмущался редактор, в такт своим мыслям, покачивая маленькой головой в форме перевёрнутой пирамиды. – Бросить Пушкина, Достоевского, Толстого и проч. и проч. с Парохода современности![3] И точка!»
Редактор натужно вздохнул; в брюхе громко урчало. Мощной передней лапой он взял со стола карандаш и на белом, чистом листе, размашистым почерком вывел пришедшую на ум амфиболию: «Сожрать нельзя сберечь».
- Позже решу, - пробормотал он, давя желание плоти решительным «надо».
Редактор тяжко вздохнул и крикнул в полную мощь, щёлкнув при этом жвалами так, что было слышно за дверью:
– Войдите, Лев Николаевич!
Он начал с Толстого так как «ставить на место графьёфъ» было любимой его забавой.
«Я не помню случая, чтобы хоть одна строка Льва Толстого заставила меня счастливо вздрогнуть и замереть от красоты слова, а вот фальши у него более чем достаточно,[4] – любил говаривать богомол всем тем немногим, кто желал его слушать. – Вот Горький - писатель, Толстой же – халтурщик».
Дверь отворилась и (Костя не поверил своим «паучьим» глазам) в мрачный, пахнувший сыростью и чем-то таким, о чём лучше не думать, кабинет, вошёл САМ Лев Николаевич, в широкой мужицкой рубахе, подвязанной одноцветным поясом, с длинной белой бородою, с меланхолическими голубыми глазами и седыми космами волос, с изрытым глубокими морщинами лбом - работника мысли и грубыми, привыкшими к тяжелому труду руками. Глубокая, захватывающая душу серьезность, как бы истекающая от его лица, производила впечатление встречи с библейской фигурой.[5]
- Можно, Борис Борисович? – смиренно и от этого как-то неловко, по-детски, спросил позволения сесть убелённый сединами старик.
- Садитесь, садитесь, любезный, - не глядя на графа бросил редактор.
Попыхивая трубкой, богомол-переросток, всем своим насекомочным видом показывал графу, что чрезвычайно занят и лишь по безграничной своей любви к человечеству принимает его, Толстого-халтурщика. Выдержав паузу (никак не меньше пяти минут), Борис Борисович уже нарочно вздохнул и как тварь, которую обстоятельства роли принуждают быть вежливым, недовольно спросил:
- Нуте-с, что сегодня у вас?
Толстой, сидевший на самом краешке стула, неудобно привстал и будто мужик перед барином униженно поклонился.
- Вот, «Война и Мiръ», последнюю редакцию принёс, милейший Борис Борисович, - сказал он смущённо.
- Что, опять?! – вскричал редактор и передними лапами театрально схватился за бессердечную грудь.
Всеми своими пятью немигающими глазами он уставился на Толстого, поражённый наглостью Яснополянского сидельца, семь раз получившего его, богомола, отказ и снова припёршегося со своей беспомощной скукописью.[6]
Лев Николаевич, возможно ожидавший подобной реакции, развёл натруженные руки и смиренно ответил, оправдывая своё вторжение в тихий, безрадостный мир редактора:
- Так ведь последняя, Борис Борисович.
- И что как последняя?! Разве я не ясно выразился семь раз, что ваш так называемый роман нам не надобен. Да и что это за роман такой? Всё перемешано: война, мир… трудно даже догадываться, где кончается история и где начинается роман и обратно.[7] А эти ваши герои? Князь Андрей, Наташа Ростова, Пьер, Кутузов – вы пишете не людей, а типажи, не судьбы, а схемы.[8] Катастрофическое неумение строить сюжет…[9] Мне продолжать?
- Не стоит, - тихо ответил Толстой.
Костя увидел, как по лицу смиренного Льва текут неподдельные слёзы и ему стало горько и стыдно за неблагодарных, невежественных насекомых, до боли бездарных и как всякая тварь, бессердечных. «Ну как такое ничтожество может раскрывать своё богомольное хайло на гения? - возмущался он, глядя из своего укрытия на разыгрывающуюся перед ним драму. – Ты-то, что создал, паразит чешуйчатый? Сидишь царьком да думаешь только, чем утробу набить». И Костя не выдержал. Позабыв, что он тварь дрожащая, Гугл оставил свою паутину и в тонкую щель между дверцей и шкафом (впервые за долгие годы) выполз наружу.