- Толстой — величайший и единственный гений современной Европы, - крикнул он во всю безнадёжную мощь воздушных трубок, заменяющих паукам лёгкие, - высочайшая гордость России, человек, одно имя которого - благоухание, писатель великой чистоты и святыни![10]
Он кричал и кричал; и что, если бы обитатели иных миров спросили наш мир: кто ты? — человечество могло бы ответить, указав на Толстого: вот я,[11] и что Лев Толстой навсегда останется в русской литературе величавой, недосягаемой вершиной[12] - всё без толку. Его одинокий вопль так и не был услышан.
Толстой же, «подставив щёку» зелёному хаму, покорно скрылся за дверью. Борис Борисович счастливо хмыкнул.
- Надеюсь, я надолго отбил у графа охоту писать дребедень многословную. Классик, понимаешь ли…. Много вас таких классиков на мою шею[13], – богомол грязно хихикнул, радуясь ловкому каламбуру.
Он оставался в приподнятом настроении какое-то время, пока в дверь снова робко не постучали.
- Ну кто ещё там?! – недовольно гаркнул редактор, представляя себе двух оставшихся посетителей.
- Я, Николай Васильевич Гоголь, - послышался из-за двери тонкий, трепещущий отклик. – Вы мне назначали.
Богомол расправил затёкшие члены и сморщив и без того неулыбчивый ротовой аппарат, досадливо проговорил:
- Ну, входи, коли пришёл.
В полуоткрытую дверь, робко, бочком протиснулся ещё один классик. Небольшого роста, худой, с острым носом, коротенькими усами и пронзительным взглядом карих глаз; в чёрном щегольском сюртуке, пёстром жилете и жёлтом шейном платке Николай Васильевич Гоголь выглядел уставшим, встревоженным и грустным одновременно. Его белокурые волосы, которые от висков падали прямо, как обыкновенно у казаков, сохранили ещё цвет молодости, но уже заметно поредели; от его покатого, гладкого, белого лба по-прежнему так и веяло умом.[14]
- Только не говори мне, - взяв с места в карьер, богомол перешёл на бесцеремонное «ты», - что ты мне ещё одну «мертвечину» принёс. Мне, любезный, и от первой твоей трескотни не то, что не весело, до сих пор с души тянет.
Бледное лицо Гоголя стало похоже на белую маску гейши. Запинаясь и чуть ли не плача, он протянул беспардонному хищнику рукопись аккуратно крест на крест перетянутую старой бечёвкой:
- Нет-с, - пролепетал он, отчаянно стараясь не расплакаться. – Это третий. Второй том «Мёртвых душ» я сжёг.
Богомол рукописи не взял. Он сделал затяжку и выдохнул дым прямо в лицо Николая Васильевича. От проделанной шалости редактор расхохотался и с ехидством заметил:
- Да ты, Николай Васильевич, у нас шалун. Возомнил себя классиком и ну строчить? Не хорошо это, не хорошо. Гордыня тобой обуяла, любезный, – сощурив глаза, он вперился взглядом в дрожащего человечка.
Гоголь взгляд выдержал.
- Помилуйте батенька, Борис Борисович, какая же тут гордыня? Талант дан Богом....
- Богом, говоришь? - редактор откинулся в кресле и криво скалясь задумался.
Спорить с дураком не хотелось. «Проповедями сыт не будешь, – размышлял богомол, подавляя в себе желание тотчас наброситься на тощего классика, - а этот как начнёт нести околесицу, так до вечера, дурака не остановить». Он вынул трубку из жвал и обречённо спросил, зная, что делает глупость:
- О чём же поэма?
Гоголь закашлялся.
- В третьей части, - начал он объяснять Борису Борисовичу смысл нового романа, - главный герой, пройдя через скорби каторги, выбирает путь нравственного очищения, и….
- Скучно, - бросил редактор и быстро, чтобы писатель, ни дай Бог, не начал защищать своё творение, резко добавил. – Ни к чему всё это. Стиль твой грязен, картины зловонны.[15] Ни к чему нам такая литература. Вот если бы ты детективы умел писать…. Что, Николай Васильевич, детективы писать умеешь?
- Нет, - прошептал ошарашенный Гоголь.
- Что же ты за писатель такой, коль детективов не пишешь? – насмешничал богомол, сердясь на себя за возню с недоступной для брюха «букашкой».
- Да я…, - смутился оробевший писатель.
- Вот именно, кто ты?! Ты же.…
Злоречивая зависть бездарного богомола не успела коснуться ушей несчастного Николая Васильевича. Дверь распахнулась и в комнату ворвался Пушкин: лик его ужасен. Движенья быстры. Он прекрасен, он весь, как Божия гроза.[16]
- Заткни свою чёртову пасть! Ты – насекомое! – крикнул он грозно, ничуть не печалясь о собственной участи.
От неслыханной дерзости монстр опешил.
- Это что ещё за кандибобер такой явился сюда и нам угрожает? – каждой клеткой зелёного своего естества богомол выражал презрение к «дерзкому прощелыге». Он оперся о стол передними лапами и навис над поэтом усатым чёртом. – Так, так, так…. Похабный циник, умеющий волшебно жонглировать рифмами[17] решился на бунт.