[17] «Похабный циник, умеющий волшебно жонглировать рифмами». – Неизвестного «знаток» Пушкина из Интернета.
[18]«…тёмно-серые с синеватым отливом глаза – большие, ясные». – Из воспоминаний Л. П. Никольской
Действие 8. Третья ступень. Пятница.
Тебе, моя Русь, не Богу, не зверю —
молиться молюсь, а верить — не верю.
Я сын твой, я сон твоего бездорожья,
я сызмала Разину струги смолил.
Россия русалочья, Русь скоморошья,
почто не добра еси к чадам своим?
От плахи до плахи по бунтам, по гульбам
задор пропивала, порядок кляла, -
и кто из достойных тобой не погублен,
о гулкие кручи ломая крыла.
Нет меры жестокости и бескорыстью,
и зря о твоем лее добре лепетал
дождем и ветвями, губами и кистью
влюбленно и злыдно еврей Левитан.
Скучая трудом, лютовала во блуде,
шептала арапу: кровцой полечи.
Уж как тебя славили добрые люди
бахвалы, опричники и палачи.
А я тебя славить не буду вовеки,
под горло подступит — и то не смогу.
Мне кровь заливает морозные веки.
Я Пушкина вижу на жженом снегу.
Наточен топор, и наставлена плаха.
Не мой ли, не мой ли приходит черед?
Но нет во мне грусти и нет во мне страха.
Прими, моя Русь, от сыновних щедрот.
Я вмерз в твою шкуру дыханьем и сердцем,
и мне в этой жизни не будет защит,
и я не уйду в заграницы, как Герцен,
судьба Аввакумова в лоб мой стучит.[1]
Память крушила Костино естество злым Чичибабиным. Русь окаянная дышала в горячечный лоб: «Если раньше нас били в морду, то сейчас вся в крови душа».[2] Ад прикоснулся к нему и ему стало тошно, по-настоящему.
- К чёрту Игру. Хватит с меня больных извращений.
Его чувства были задеты; он понял, что больше не хочет видеть того, что он видел и вообще:
- Я на такое не подписывался.
Костя закрыл глаза и попытался, как это часто он делал в детстве, помогая себе заснуть, «сбежать» в иную реальность, максимально далёкую от той, из которой он только что вышел. Картинки из старого фильма, волей фантазии, возникли в немой пустоте: горы и дол, и высокое небо, рядом с ним Леголас и гном коротышка.
– Ненавижу героев, – чей-то омерзительный голос хохотнул ему в ухо.
Костя вскочил как ужаленный.
– Кто здесь?
В ответ – тишина, лишь смайлик на стенке грязно лыбился стрелками: «Вот и всё, дорогуша. Голоса - первый признак безумия». Константин чертыхнулся.
За окном, в чёрном безбрежии ночи, неистовствовал ветер, разгоняя сонные тучи над спящей Москвой. Гугл громко вздохнул и честно признался себе: «Сам виноват. Вот нафига на крышу полез? Лучше бы утопился..., в ванне,» – мужчина невесело хмыкнул, представив реакцию матери на его, Костино, утопление.
– Смешно....
Смешно ему не было. Боль по поэту всё ещё мучила Костю. Отойдя от окна, он включил любимого Баха и, сунув в уши наушники, вернулся в кровать.
Бах был спасением, почти всегда, в любой его, Костиной, скорби. Бах, как и Пушкин, беседовал с Богом, совершенной музыкой воплощая в сущностном мире надмирное Слово (ведь Слово – есть звук), и Бог становился реальностью, а он, жаждущий утешения грешный Адам, – преданным Богу адептом. Внимая звукам вечной гармонии, духу Господни, витавшему над вселенной до сотворения мира,[3] он чувствовал свою сопричастность чему-то большему, чем та безнадёжная жизнь, частью которой он был все эти годы.
«Erbarme dich, mein Gott, um meiner Zahren willen!»[4] - плакала скрипка голосом трижды предавшего Бога Петра. Годами копимая грусть, одиночество, страх слезами прорвались наружу. Блудный сын вернулся к Отцу. Он был мёртв и ожил, пропадал и нашёлся.[5]
Солёная боль была ему в радость; будто глубокие воды Стикса уносила она с собой унылую пустоту. Омытый слезами, Костя заснул. Где-то там, в бескрайней вселенной, трижды пропел петух. Глумливая нечисть, шипя и бранясь, уползала обратно во тьму. Солнце всходило над миром.
- Кока вставай завтрак готов, – хлопнуло по двери, возвращая усталого Гугла к бледной бытийности утра с вечной борьбой между «надо» и «не хочу». Он решил сказаться больным и после долгих препирательств на тему «нужно вызвать врача», отбившись от липкой заботы встревоженной матери, снова уснул и спал до обеда. Проснувшись, он почувствовал себя лучше. «Жизнь хороша и без дурацкой Игры!» - думал он, лёжа в постели. Он потянулся, и с мыслью о том, что завтра выходные, а в понедельник он обязательно найдёт работу и никто ничего не узнает, отправился умываться.
День оказался на редкость спокойным. Обрывки из Баха ещё звучали в его голове, но, тише и без ночного надрыва. Время тянулось медленно. Он слонялся по дому, пытался что-то читать и почти обрадовался, когда мать вернулась домой с большим пакетом лекарств от несуществующей хвори. После сытного ужина, посмотрев с отцом телевизор, довольный Гугл отправился на боковую.