Непатриотичный поступок гения не обсуждал только ленивый. То, что все эти годы он был не нужен своей стране продажная пресса стыдливо умалчивала, представляя супругов в невыгодном свете. На истеричное: «Почему проворонили?» - министра культуры, похожий на хряка председатель Пензенского союза художников, глупо оправдывался, мол, мы его и туда и сюда приглашали, катался как сыр в масле, и чего ему не жилось в России он, Баранов, не знает.
«Скольких Массовых должно потерять государство, чтобы гений в России мог чувствовать себя человеком востребованным? – думал Костя, дымя в потолок. - И возможно ли, чтобы гений в России рос и развивался как семя, брошенное в благодатную почву?» Перед мысленным взором тут же возник богомол, пожирающий Пушкина.
«Не поверил..., не поверил…, – Костя пустил струю зловонного дыма. - Не поверил ли?»
Мысль о том, что его раздражение к художнику было вызвано не столько скепсисом, сколько завистью к тому, что «он-то смог, а я нет» зашла к нему тихо, уселась на койку и вперила в Костю недобрые очи.
Да, Массов смог, несмотря на бойкот, тотальную нищету, на травлю «собратьев». Он не предал таланта. «А я?» – Гугл закашлялся.
Он мог, но не стал. Недохудожник, слабак, отравленный ядом необходимости. «Будь как все! – твердили ему с рожденья. – Нужно думать о будущем. Мы с папой не вечны...»
- Трус..., – рот Кости скривился в горькой усмешке.
Вот и сейчас, он снова бежал; потерянный сын без отечества, где дом – данный Богом талант.
«Гендальф, Гендальф, где же ты бродишь?» – Костя примял окурок и швырнул его на пол.
Он принял решение. Никто к нему не придёт, никто за него не решит и не сделает; он сам должен пройти этот путь каким бы ужасным он ни был. Вечная пятница с бесконечным «Кока вставай завтрак готов»? Да проще броситься в пекло! Костя нащупал очки и вместе с Сергеем Калугиным, певшем ему о Боге, ринулся в тёмную неизвестность.
Он был один в мрачном пространстве смерти, среди страха и немоты остывшего пепелища; во гробе, в темнице - день или век, или вечность. Он был предан забвению и теперь пробудился для жизни.
Там, наверху, было синее небо и солнце - человеческий мир, в котором он призван был жить. Нужно только пробить этот чёрный, душный асфальт под которым он был похоронен. Тяжесть зла, сковавшего землю, давила на хрупкие плечи. Последний жёлудь в земле Лукоморья, - он жаждал свободы. «Как же пробиться сквозь мрак? - думал нежный росток, осязая стены темницы в поисках выхода. – Я слишком хрупок и слаб. Я один в пустоте и некому мне помочь».
«Ты не один,» – услышал он голос внутри.
«Кто здесь?»
«Я – вера и я тебе помогу».
«Как вера может пробить асфальт? – удивился малыш. – У тебя и рук-то нет!»
Он не увидел, почувствовал, как сила, с ним говорившая, улыбнулась в ответ.
«Даже если у тебя будет моя частица и с горчичное зерно, – шепнула она, - ты сдвинешь не только асфальт, но и горы будут послушны тебе».
«И что же мне делать?»
«Поверить».
«Во что?»
«В своё предназначение».
От этих слов огонь пробежал по венам дубка.
«А разве у меня есть предназначение? Я всего лишь росток...»
«Который изменит ход будущего. Загляни в своё сердце, малыш. Вспомни начало».
«О каком начале она говорит?» – недоумевал росток.
Он всегда жил во тьме. Всё, что он помнил: это холод, запах земли, да ругань червей из-за жрадла. Или нет? Память вела его вверх, к солнцу и свету, к шуму листвы и пению птиц в кронах огромных дубов в Лукоморье. Как давно это было.
- Я вспомнил! – воскликнул дубок. – Там, в Лукоморье..., – от открывшейся правды он задохнулся.
Вот это да! Он жил в Лукоморье! Он был Патриархом! И тут же страшная мысль пронзила его: «Я умер, и теперь я в аду».
«Ты не умер, – успокоила его вера. – Ты спал, и ты пробудился от сна. Так было предрешено».
«Кем?»
«Тобой. Ты сам так решил. Ты умер, но прежде, оставил себя в этом жёлуде. Как феникс, сгорев, ты возродился для праведных дел. Чувствуешь, как по венам твоим разливается жизнь? Время пришло. Ты – Патриарх! Ты вернулся чтобы дать народам надежду! Лукоморье в беде! Злые силы сковали священную землю! Ты возродишь Обитель Дубов!» – голос уже не шептал, но молвил раскатистым громом и двери темницы рухнули, не выдержав силы веры, и свет, ослепительный, тёплый, коснулся дубка.
Костя, щурясь и радуясь жизни, расправил затёкшие члены.
«Я свободен».
Он огляделся. Прозрачный туман окутывал землю. Он был мал, слишком мал, чтобы видеть, как мир, над тонкой полоской тумана, являл себя во всей своей красоте восходящему солнцу. Он не видел, но слышал: рядом с ним сновало стадо «слонов?». Костя слышал их топот.