- Разве им не нужна свобода?
- Они говорят, что никто не знает, что там на воле, а здесь их неплохо кормят.
- А если всем скопом?
- С этими? – Коля поморщился. – Ты видел их глаза? Такие глаза я видел только у мёртвых. Эти люди давно смирились с судьбой. Они не живут – доживают. Их хоть напалмом жги, хоть в печь бросай – даже не пикнут; трусливые зайцы.
От последнего замечания лейтенанта Костя вздрогнул, но, промолчал. Тема побега стояла у него на первом месте.
- Я видел, как ты разглядывал прутья. Если выхода нет, зачем смотрел?
- Пытался понять почему они светятся. Обычное железо. Я проверял, – заметив Костино удивление, лейтенант устало добавил: - Когда очередная «крыса» выходит из колеса, свет гаснет и с прутьев снимается напряжение. У тебя есть минута, чтобы потрогать железки. Ещё три во время кормёжки, когда хавку сбрасывают. Прутья также отключают от тока, но включается внешний свет. Источника я не нашёл, но это пока. Так вот, если прутья железные, а они железные, почему они светятся? А если это не ток, тогда что это?
- Понятно, – Костя тоже вздохнул, потому что понятно ни черта не было. – А этих ты видел? – спросил он угрюмо.
– Этих, типа, охранников? – уточнил Николай. - Нет. Их никто никогда не видел. Здесь все предоставлены сами себе. Делай что хочешь. Никто не придёт. Я надеялся, люди взбунтуются, но после первого шока, они просто садятся на чёртовы доски и сидят будто зомби. Оживают лишь когда на их сраные бошки сверху летит морковь.
- Я не нашёл здесь отхожего места.
- А его здесь и нет, как нет и нужды, – лейтенант рассмеялся. – Толи морковь не простая, толи с нами что-то не так, но только ни у кого не возникает позыва сходить до ветру.
– Ты сказал, что тот идиот прибыл после тебя....
– Раз, примерно, в три дня кого-то приносит. Просыпаешься и чувствуешь – новенький....
– Как это, чувствуешь?
– Да так. Это как волна свежего ветра по морде. Просто чувствуешь и всё. Дунуло свежестью – значит ищи новенького. Ну, или если проглядел, смотри на лица. У новоприбывших всегда испуганный вид. Да ещё глаза живые. Но, это – пока…, - добавил он тихо.
Мысль, зашедшая в голову Гугла, была до ужаса неприятной.
– Но ведь клетка рано или поздно наполнится до отказу..., – он вопросительно посмотрел на военного.
В знак того, что он понял Костино беспокойство, Коля кивнул.
– Здесь ты прав, – он шумно выдохнул. - Не хочу даже думать, как они будут (а они будут) прореживать популяцию.
Костя почесал затылок. Самое время было сейчас покурить, но заначка лежала вне доступа и Гугл отделался вздохом.
- Зачем мы здесь?
Лейтенант оживился.
- А шут его знает. Я тоже поначалу задавался этим вопросом. Думал, может это какой эксперимент, может опыты на нас будут ставить или на органы там покоцают…, потому что ясно, не преступников собрали, обычных людей. Так пока и не понял.
Костя невесело хмыкнул: «Без окон, без дверей полна горница народу.... Такая вот выходит морковка».
– Последний вопрос, Николай…. Ты в Игре?
Мысль, что запертые с ним люди (возможно, не все) такие же игроки, как и он, вырвалась из него без всякого на то разрешения. К удивлению Гугла, Коля не удивился.
– Я тебя о том же хотел спросить, - подозрительно щурясь на собеседника, ответил Коля. — Вот всё думал, кажешься ты мне или нет?
– Ты на какой ступени?
– На пятой. А ты?
– На седьмой.
– Напился?
Костя понял и улыбнулся.
– Неудачно забрался на крышу.
Николай понимающе кивнул, развернулся и уверенным шагом направился в сторону колеса.
В положенное время сбросили еду: «крысам» – мясо, всем остальным – корнеплоды. Овощ как овощ – чистый, готовый к употреблению, по вкусу – обычная, земная морковь.
В первый свой день, Константин, как и многие до него, обследовал клетку. Сто восемь шагов в длину и семьдесят четыре в ширину. Людей он старался не замечать. Безликая масса, от вида которой хотелось обратно на крышу, безмолвствовала. Считать их Костя не стал. В конечном итоге, какая разница сколько сволочи[2] в связке и какого она пола и возраста?
«Крысы» были не в счёт и счёт показал, что тех, кто жрал мясо, было двенадцать; все мужики (это понятно) лет тридцати, может, чуть больше. Здоровые парни, предавшие душу за сраный кусок. К другим они не касались, к себе не пускали.
Костя взгрустнул: «Шакалы да овцы. С такими баланды не сваришь». Он обвёл взглядом толпу; серая масса, как вода в стоячем болоте, смердела покорностью и чуть слышно вздыхала.
Лишь белый платок старухи на фоне всеобщего уныния и тоски, выделялся своим ничем не оправданным оптимизмом. Он притягивал взгляд; будто свет маяка в непроглядной ночи жёг своей белизной, раздражая глаза усталого Гугла.