Мысли, сытые и блаженно уставшие, плавно вернулись к Игре. Временной парадокс, затронувший Костино тело, пугал.
«Здесь, я только недавно обедал, – пустыми от мяса глазами, Костя таращился в потолок, пытаясь прочесть в затихающих сумерках нужные для себя ответы, – и по идее, я не должен чувствовать голода, потому что поел. Но я его чувствовал. Все проклятые дни я чувствовал голод, – мужчина вздохнул. – Интересно, если ТАМ я погибну, ЗДЕСЬ я тоже умру? Только этого не хватало.... А лейтенант-то попал.... Год крутить колесо.... Так ему и надо. Продался за курицу...»
«Ты тоже продался бы, не сейчас, так потом,» – мысль, чужая и липкая зашла в его сытый желудок.
«Чушь!» – фыркнул Костя на чужака.
«А за жизнь твоих папы и мамы?»
«Это не честно, – Гугл даже обиделся. – Они-то здесь при чём?»
«А при том, – голос креп в голове, питаясь сомнением Кости как падальщик трупом. – Ты же помнишь стишок:
Всё покупается и продаётся,
И жизнь откровенно над нами смеётся.
Мы негодуем, мы возмущаемся,
Но продаёмся и покупаемся.
Стишок Костя помнил; Хайяма любил. За честность и краткость, да и запоминался он быстро, что много читающему и любившему хвастануть (кто без греха?) своей начитанностью Гуглу, нравилось.
«И что?»
«А то, придурок! У твоего пафоса тоже имеется ценник».
Костя покрылся испариной. Он не желал смерти близким.
«Кто ты?» - спросил он с испугом.
«Я твоя совесть».
«Не верю!»
«Вера, вера…. Credo quia absurdum![1] Тьфу на неё!»
«Да пошёл ты…»
Вместо ответа, голос лишь пошло хихикнул в ухо спящего Гугла. Это гадкий Мишаня мстил из Игры за смерть Сарумана.
Костя проснулся к ужину с металлическим вкусом во рту. В комнате пахло смертью. Видно, его Гегемония, нажравшись крысиного яду, всё же издохла под плинтусом. Гугл поморщился. Затем, усмехнулся; он подумал о матери и её брезгливости к крысам, особенно мёртвым. Мужчина поднялся с кровати, открыл окно пустив в убежище свободного ветра и вышел из комнаты ведомый дурманящим запахом с кухни.
Курица была восхитительной: нежная, сочная, с румяными боками. Обложенная таким же румяным картофелем, она дразнила чуткие ноздри собравшихся, приглашая отведать себя, и Костя прикончил две порции, удивив не только растроганную его похвалами мать, но и отца.
– Ты будто неделю не ел, – заметил Пётр Петрович, глядя как сын со стоном грызёт хрустящее крылышко.
Константин улыбнулся.
– Две с половиной.
– Кока о чём это ты? – встрепенулась Маргарита Раисовна.
– Голоден, как будто я две с половины недели не ел, а не одну. Шутка, ма, - Костя понял, что проговорился, и чтобы сгладить оплошность, быстро добавил: - Просто ты вкусно готовишь.
Женщина всерьёз испугалась.
– Скажи мне Кока, ты сегодня лекарство принимал?
– Какое лекарство?
– Которое я тебе вчера купила.
«Вот ведь чёрт,» – память Гугла с трудом отыскала файл о мнимой болезни хозяина.
– Я уже выздоровел, – соврал он не глядя.
– Ну-ка дай, потрогаю, – мать протянула дрожащую руку и дотронулась до Костиного лба. Лоб был холодным, как и полагалось здоровому лбу.
– Я в порядке, – Костя мотнул головой. – Просто проголодался. Я что, не могу просто проголодаться? – спросил он с деланым недовольством и, развернувшись к отцу, как в детстве, жалостливо попросил о поддержке. – Па, ну скажи ей.
– Ну ладно, ладно, – Маргарита Раисовна сделала вид, что соглашается с сыном. – А почему к моркови притронулся?
– Я же не крыса какая….
Мать отреагировала мгновенно:
- Никогда не произноси за столом этого слова, – сказала она, чеканя звуки и смыслы, правда, не забыв при этом сделать испуганный вид.
– Не буду, не буду, – Костя сделал руками движение как будто сдаётся. – Ну, я пошёл? – и не дожидаясь ответа, выбрался из-за стола. – Спасибо за ужин.
После его ухода, Маргарита Раисовна тихо сказала мужу:
– Пётр, я хочу серьёзно с тобой поговорить.
Пётр Петрович напрягся. Всякий раз, когда Маргарита Раисовна собиралась поговорить с ним серьёзно, дело кончалось ущербом, и пересоленный борщ был не самым страшным разором из того, что могла устроить им всем взволнованная женщина.
– Я боюсь за нашего мальчика.
– А что? – полковник ответил вопросом так как точно не знал, как ему реагировать. Бояться за мальчика было у Маргариты Раисовны что-то вроде любимого хобби. Ему же полагалось лишь кивать головой, одобрять и поддакивать.
– Наш мальчик в последнее время странно себя ведёт. Ты не находишь?
Пётр Петрович потупил глаза.
– Я не заметил, - быстро ответил он, впрочем, не слишком уверенно.
Маргарита Раисовна зашептала настойчивей: