Пётр Петрович кивнул.
– Дело в том..., – отец, не до конца уверенный в том, что поступает правильно, покарябал пальцем обвислую щёку, – что…, в общем…. Когда я один…, ну…, когда мама твоя уходит спать и оставляет меня одного, - осторожно начал полковник, - в общем…, - он грузно вздохнул, - бабушка твоя приходит ко мне. Евдокия Сергеевна..., мама... приходит. Я чувствую её запах. Всегда один и тот же.... Мята.... Я любил чай с перечной мятой. Ты только не подумай, что я того, – добавил он строго. – Я сам понимаю, звучит как диагноз. Я долго не верил, даже ходил на приём к психиатру….
От чрезвычайного удивления Костины брови и нижняя челюсть медленно разошлись в противоположные от неподвижного носа стороны.
- …Хороший оказался мужик. Сказал, что наш, видимый мир, лишь малая часть возможной вселенной, что мы слишком тупы и самонадеянны и что всё может быть….
- Редкостный психиатр, - «подобрав» упавшую челюсть, заметил Гугл.
Пётр Петрович лишь пожал плечами; старый врач, с которым ему довелось беседовать, показался ему обычным.
- …В общем, он посоветовал обратиться к священнику. Я ездил. Специально поехал в Серпухов, в мужской монастырь.... Маме твоей сказал, что еду на кладбище ограду подкрасить, - увидев Костино выражение лица, полковник закивал головой как старый болванчик. – Да, да..., мне приходится врать. А что делать? Ведь не расскажешь ей..., ничего, – он снова вздохнул.
– И что? Что сказал тебе поп?
– Я встретил монаха под дубом (там у них дуб огромный растёт) и всё ему рассказал. Всё боялся, что старик меня за больного примет, но нет. Он хорошо улыбнулся и сказал мне, что никакой я не сумасшедший, что мёртвых у Бога нет и что он завидует мне, что у меня такая любящая мать.
– Круто....
Половник откинулся в кресле.
– Ты можешь не верить мне, сын. Даже считать сумасшедшим. Мне теперь всё равно. Когда она появляется (я не вижу её, только чувствую), я растворяюсь в её любви и мне становится так хорошо, как прежде бывало только в детстве. Думаю, мама стала приходить ко мне в утешение. Я ведь когда похоронил её думал руки на себя наложить. Да, да.... Всё винил себя, что сыном оказался… в общем... плохим оказался сыном.
Пётр Петрович так горько вздохнул, что в животе у Кости что-то болезненно сжалось. Они помолчали. Наконец, полковник пришёл в себя и закончил свой монолог ясно и чётко, как офицер, объясняющий тактику боя:
- И раз она не умерла, то и Бог существует. Я ответил на твой вопрос?
– Более чем....
- А ты, Костя, – пристально глядя на сына, поинтересовался военный, – ничего рассказать мне не хочешь?
Костя, ошарашенный отцовским признанием, лишь мотнул головой. Он смотрел на отца и не мог на него насмотреться. Пётр Петрович светился и Гугл впервые увидел, как над его головой вибрирует воздух.
– Я... э-э-э..., я потом тебе всё расскажу. Правда, пап....
На том и расстались. Гугл оставил отца молча беседовать с матерью, а сам удалился к себе в бессонную ночь, предвидя, что тайна родителя, войдя в его жизнь, останется с ним навсегда.
Два воскресенья подряд Костя бездействовал. Слишком много всего свалилось на бедную голову Гугла. Пользуясь фантастической функцией зацикливать время, он отъедался, слушал любимого Баха, много спал и, между делом, раздумывал о превратностях жизни. Крик несчастной души, как последний вздох рыбы в руках беспощадной хозяйки, стал ударом для Кости, привыкшего видеть в отце лишь скупого на чувства военного.
Он ходил как пришибленный, глупо улыбаясь отцу, не зная, что делать и как дальше чувствовать себя в сложившейся ситуации. Промаявшись двое суток, утром третьего воскресенья, он уехал в Серпухов, в мужской монастырь за советом.
Серпухов, славный своей историей, встретил Костю осенней свежестью и звоном колоколов, извещающих о совершении в храмах Таинства Тела и Крови Христовых. «Весь он, будучи построен по изгибистому и неровному косогору, представлял некоторый род красивого амфитеатра, и белеющееся в разных местах остроконечные верхи колоколен с блестящими их златыми крестами придавали ему отменную красоту,» – так описывал город в восемнадцатом веке русский писатель Болотов. Страшные шрамы от века двадцатого, были заметны лишь тем, кто знал историю города. Для всех остальных Серпухов представлялся красивым, спокойным местечком, куда приятно было выбраться в выходной из очумелой Москвы.
Высоцкий ставропигиальный мужской монастырь, основанный в конце четырнадцатого века по благословению преподобного Сергия Радонежского, располагался на левом берегу реки Нары. Название своё «Высоцкий» монастырь получил от названия холма, прозванного в народе «Высоким»; «обителью на Высоком» называли монастырь в те далёкие времена. Первым игуменом монастыря был Афанасий – любимый ученик преподобного аввы Сергия. «Обязанность инока в том состоит, чтобы бдеть в молитве и в Божественном поучении до полуночи, а иногда и всю ночь; ничего не есть, кроме хлеба и воды, и то с умеренностью; масла же и вина вовсе не употреблять,» – наставлял Афанасий монахов, призывая братию к строгости и терпению.