Мудрец сказал: «Если вы приходите в Религию за Истиной, она становится Благословением, если вы приходите в Религию за развлечением, она становится философией, если вы приходите в Религию за властью, она становится политикой, если вы приходите в Религию за разрешением проблем, она становится психологией, если вы приходите в Религию за утешением, она становится опиумом».[8]
Костя не рвался в религию. Вера вошла в его жизнь как входит к смертельно больному священник облечь его в Тайну. Он был оглушён, он стал оглашенным; путь был открыт.
Вдыхая бодрящий воздух, Костя смотрел на город: суетно-вялый, усталый и злой, город-витрину, богатый фасад за которым скрывалось лишь голое неприглядство умершего.
Здесь, наверху, он был защищён от забот и волнений, досаждающих в тщете потерянным душам, бесконечным скитальцам, блудящим во тьме. «Вот бы стать птицей,» - Костя раскинул руки и ветер прошёл сквозь пальцы уверенной мыслью: «Ты сможешь».
– Я верю.
Огромные крылья распахнулись навстречу свободе. Новое тело Кости, покрытое синими перьями, было лёгким, почти невесомым и дрожало от нетерпения. Всем своим существом он ощутил себя птицей, свободной и неприступной для зла. Ни с чем не сравнимое счастье заполнило грудь.
– Я лечу! – крикнул Костя в пространство.
Вторя ему, вечный Калугин, воскрешая людей от мёртвого сна, кричал из московских окон:
Вперёд и вверх!
В божественных ветрах!
Семь радуг рвутся из груди
Врата Начал в снегах
Уходят вниз
Летим!
Блаженство накрыло его. «Это то, что чувствуют ангелы паря между светом и тьмой, - думал Костя, поднимаясь всё выше. – Как же здесь хорошо». Крылья несли его прочь; и какое ему дело до человеческого муравейника там, внизу, скованного цепями не им придуманных правил и светских норм таких далёких от Бога.
– Паситесь, мирные народы! Наконец, я свободен от вас! – крикнул он что есть мочи.
Вдруг, смертельная боль пронзила Костино сердце. Горячая кровь окрасила перья в жертвенный цвет, крылья безвольно повисли, и Костя-птица камнем низвергнулся вниз, в густую смолу проклятого мира.
Чёрная, карбоновая стрела охотника, вошедшая в грудь, сделала его похожим на маленький крест, несущийся к земле со скоростью смерти. Земля не желала его отпускать:
- Рождённый ползать – летать не должен!
Неистовый ветер ломал ему кости.
Вороны каркали:
– Синим птицам не место в аду.
- Не наш! – слышал он голос из бездны.
Всё о чём успел подумать Костя, прежде чем тьма поглотила его, было: «Это не честно...»
Он погиб и не видел, как мёртвой тело птицы, упавшее на ощетинившееся сухим чернобыльником замёрзшее поле, было найдено охотничьим псом; как молодая легавая в зверином экстазе терзала синюю плоть, как жевала, мусолила в пасти измятые перья, как ругался охотник и как, со словами: «Чёртова псина такой трофей испоганила,» - выбросил труп в холодный ручей.
Сбросив очки, Костя ощупал грудь. «Слава Богу я жив, – он судорожно вздохнул, отгоняя страх смерти. – Что это было?»
Он лежал на кровати и яркое солнце полудня улыбалось ему в окне. Вчера, в это время, он разговаривал с прошлым, под дубом которого нет. Жизнь, смерть – грани вселенной, где всё пронизано Светом развития. Костя вздохнул; уже спокойней и глубже.
Из прошедших им уровней этот оказался самым коротким и страшным. Взлёт и сразу падение, смерть.
«В чём смысл? – думал рассерженный Гугл. – Взлететь чтобы тут же погибнуть? Зачем?» Память предков сурово гаркнула в ухо: «Аввакума сожгли, Пушкина убили, твой любимый Сорока погиб, не выдержав издевательств хозяина, Есенина застрелили! Мало тебе?! Тогда вот тебе дурак окаянный: Бога распяли! Последний урок: доколе зло будет править миром под небом, а люди будут глухими к Свету и Слову, стрела из ада найдёт своё сердце!»
От мыслей этих Косте как никогда сделалось горько. Возможно ли Божьему семени взойти и дать плод на занятой сорняками земле? Зачем вообще талант, если нет возможности развиваться? В чём смысл, если любой урод с арбалетом так запросто может распорядиться отмеренной Богом жизнью? Талант как насмешка? Бери и летай сколько сможешь? И всё же…. Опыт свободной птицы был дорог ему. Он видел небо. Талант-неубитый, до конца не раздавленный злым: «Кому это нужно?» – впервые за долгое время громко сказал: «Я есмь!»
- К чёрту «зачем»! – он резво поднялся с кровати влекомый желанием перемен прямо сейчас. - Живёт лишь тот, кто творит. Остальные – это тени, блуждающие по земле, чуждые жизни.[9]