Он увидел жизнь с высоты: проклятый на веки мирок, ненавистный к имеющим крылья.
«Ну и пусть! Пусть никому не нужно! Это нужно мне,» - Костя мерил шагами «бункер», сожалея о потерянном времени. Он злился на строгую мать, на безвольного отца, на весь мир равнодушно позволивший ему свернуть не туда. Он ненавидел себя за трусость, один из самый страшный пороков, ведь от трусости до предательства Бога – всего лишь шаг. Взгляд его упал на пустую клетку сбежавшей и возможно уже почившей («но, чёрт возьми, свободной!») Гегемонии.
- Крыса и то оказалась храбрее меня.
Взявшись за ручку «барьера», многие годы разделявшего трусливое «я» от властного и безальтернативного «Я» Маргариты Раисовны, Костя, с минуту подумав, решительно выдохнул и вышел из комнаты в полной уверенности, что знает, что ему делать. Впервые в жизни.
- Родители, я от вас ухожу!
[1] «Верую, ибо абсурдно». Искажённая Вольтером мысль Тертуллиана: «Et sepultus resurrexit, certum est, quia impossibile» («И, погребённый, воскрес — это несомненно, ибо невозможно»).
[2] 1-е послание Петра (5:5)
[3] «Вся история человечества – почти сплошная цепь ужасов». Себастьен Николя де Шамфор
[4] «Человекам это невозможно, Богу же всё возможно». - Евангелие от Матфея (19:26)
[5] «Когда христианство говорит о том, что Бог любит человека…» (Клайв Стейплз Льюис)
[6] Евангелие от Матфея (7:7 – 11)
[7] Евангелие от Матфея (17:20)
[8] Сумиран.
[9] «Живёт лишь тот, кто творит. Остальные – это тени, блуждающие по земле, чуждые жизни». (Ромен Роллан)
Действие 12. Третья ступень. Понедельник.
Простые, казалось, слова взрослого человека произвели в квартире на Кленовом бульваре эффект упавшего на Москву астероида. Все самые чёрные страхи Маргариты Раисовны со свистом и гоготом вырвались наружу, опрокинув хрупкую чашу терпения на чистый кухонный пол; из не плотно прикрытых дверей материнского здравого смысла вырвался вопль отчаяния:
– За что!
Вылетев из кухни с зажатым в руке полотенцем, Маргарита Раисовна бросила в Костю такой испуганный взгляд, будто он принёс извещение о собственной смерти.
– Кокочка, родной, мне не послышалось? – голос её дрожал. – Ты сказал, что бросаешь нас с папой?
– Не бросаю, а ухожу, – ответил Костя спокойно.
– Как же так? – на смену испугу пришло неподдельное удивление; глаза Маргариты Раисовны расширились и вылезли из орбит, челюсть отвисла, а тонкие брови взлетели вверх словно желая и вовсе сбежать с лица ошарашенной матери. – А как же я? Как же мы с папой?
– А что, вы? Я же не на Марс от вас улетаю («Хотя, пожалуй, на Марс будет самое то,» – подумал он тихо), всего лишь..., – Костя запнулся, – в общем на расстояние достаточное, чтобы прожить остаток жизни так, как я себе представляю.
– А разве здесь ты не живёшь?
Вопрос прозвучал настолько бесхитростно, что Костю опешил. Сощурив глаза, он уставился на мать в попытке разглядеть за туманом гештальта хоть какую-то правду. Все части лица Маргариты Раисовны уже вернулись на прежнее место и было не понятно, что за этим вопросом последует: новый дурацкий вопрос или гнев уязвлённого самолюбия. Костя решил, что в сложившейся ситуации, нападение для него – единственный выход. Нахмурив лицо, он перешёл наступление:
– А разве можно назвать жизнью существование?
Из комнаты вышел отец. Взгляд его умных глаз со скоростью пули метнулся от сына к матери и обратно. Полковник всё понял. Естественное любопытство уступило дорогу сочувствию к отпрыску; Пётр Петрович, тихо вздохнув, улыбнулся.
Маргарита Раисовна, не замечая улыбки супруга, растерянно пялилась в Костю. Уж чего-чего, но такого ответа от приручённого чада женщина явно не ожидала; мальчик был сдержан (обычно). Игры закончились. Застарелый кошмар, беспощадный как карма, настиг беззащитную жертву. Стены надежды пали и страх одиночества хлынул в страдающий разум грозя утопить в потоках отчаяния остатки рассудка. Мокрый бабий кулак с зажатым в нём полотенцем рванулся к груди; охнув, на выдохе, она переспросила:
– Существование? Ты сказал существование? Я правильно поняла?
Костя хмуро кивнул. Годами копимая правда вылилась наружу и вызвала к жизни не просто злую реакцию; из недр материнского ада вылез наружу монстр, опасный и непредсказуемый.
– Я пожертвовала всем ради тебя, а ты..., – начала она со злым придыханием.
Глаза Маргариты Раисовны неприятно съёжились, лицо сделалось чёрным; швырнув полотенце об пол, она приготовилась к бою. И тут Костя не выдержал:
– А я тебя об этом просил?! – он прямо-таки взвизгнул от наглой, токсичной лжи, потёкшей из уст когда-то родного ему человека. – Просил?! Все твои жертвы - ложь! Я хотел быть художником! Ты сказала мне: «Нет! Все художники пьяницы и тунеядцы!» Я привёл в дом любимую женщину! И где она теперь?! Сбежала как… крыса из клетки! И правильно сделала! Ты лишила меня бабушки, единственного человека, который по-настоящему меня любил! Подрезав мне крылья, ты успокоилась: «Мальчик при мне и всё хорошо,» - думала ты. Для тебя! Я! Я! Всегда только я! А обо мне ты хоть раз подумала?! Не в плане вечного должника, а как о человеке самостоятельном и свободном от тебя. Я ведь не твоя собственность, мама! – Костя судорожно вздохнул. – Про отца я вообще молчу…