Пылая злостью, Гугл смотрел на мать, радуясь её побледневшему, растерянному лицу и желая лишь одного, быть подальше от отсюда, сбежать из родительского ада куда угодно, хоть в другую реальность, лишь бы не дышать с ней единым безумием.
Конечно, ответный удар родительницы был почти предсказуемым, и всё же... Приняв решение уйти, Костя надеялся на другую реакцию; в глубине своего естества он ждал от матери хотя бы намёка на понимание.
– Так кто ради кого жертвовал? – спросил он как можно спокойней и жёстко добавил: - Ответь мне, мама.
У Маргариты Раисовны сделался такой вид как будто ей залепили пощёчину. Бледное её лицо покрылось красными пятнами и слёзы, никак не входившие в план всегда побеждающей женщины, брызнули из глаз – слёзы ярости и обиды на неблагодарного сына.
– Лучше бы ты умер, тогда, – прошептала она так тихо что, Костя скорее почувствовал, чем услышал злой шип обезумевшей матери.
Стоявший рядом отец, бросив сыну: «Ну хватит,» – обнял супругу и поспешно увёл её в спальню. Сказанного было достаточно. Камень был брошен и Колосс, не выдержав бури, рухнул; железо, глина, медь, серебро и золото сделались как прах на летних гумнах, и ветер унёс их, и следа не осталось от них.[1]
«Ну и пусть,» – думал Костя, провожая взглядом родителей. – «Считайте, что я для вас умер». Он вернулся к себе, быстро переоделся для улицы, вышел, напялил куртку и выбежал вон из квартиры.
Ноги несли его прочь от ненавистного прошлого. Терзаемый обидой на мать вкупе с сомнениями о правильности своей несдержанности, он бежал, не разбирая дороги, в сторону парка, где как он чувствовал, он мог бы прийти в себя и во всём как следует разобраться. Глаза застили слёзы, и Костя не сразу заметил серое нечто мчавшееся на него со скоростью дорогого самоката. Последнее, что он запомнил, был удар и скорые извинения влетевшего в него незнакомца. Тьма вошла в его разум надмирным покоем: «Это конец».
Он снова был в школе. Не мышью как в прошлый раз. Костя пришёл туда человеком, чтобы сдать свой последний экзамен. На учительском месте возле классной доски сидел Кот Учёный и с улыбкой взирал на вошедшего в комнату Гугла.
- Вот мы и снова встретились, - промурлыкал Учитель. – Только теперь ты не мышь, а вполне себе симпатичный мужчина.
- Вы так считаете? – Костя невесело хмыкнул.
– Понимаю тебя. Извечный вопрос: «Тварь ли я дрожащая или право имею?»[2] – Кот провёл по усам распушенной лапой опуская их книзу. – Самое очевидное, что право ты всё же имеешь, коль ты не в мышином обличии. В прошлый раз я дал тебе подсказку. Ты принял её, поэтому и явился сюда Костей Ершовым. Сегодня у тебя экзамен.
Костя удивился, но промолчал. Он был готов на всё, лишь бы поскорее закончить Игру; желание перемен взывало к действию.
- Вот и отлично, - Кот Учёный как будто прочёл его мысли. – Вперёд к светлому будущему! Твоим последним заданием будет, - он взмахнул дубовым прутиком, взявшимся из ниоткуда, и на классной доске чьей-то невидимой рукой, начерталась тема урока: «Кто я, откуда и куда иду?» - написать сочинение на эту тему. Главный критерий – честность. По нему в конце и будет выставлена оценка.
- И сколько отводится времени?
- О…, - кот махнул лапой, - пока не напишешь. Вон там, - он указал на допотопный письменный набор, лежащий на парте, – твои бумага, перо и чернила. Удачи тебе.
Сказав это, Кот Учёный вспрыгнул на учительский стол и свернулся на нём калачиком. Вид дремлющего на столе кота Костю развеселил. «Вот бы и в школе так, задал задание и на боковую; ты не мешаешь – тебе не мешают. Сплошные любовь и гармония».
Он перевёл взгляд на пустые листы и задумался: «Кто я? А хрен его знает. Трус, неудачник…, кто угодно, только не тот, кем мог бы стать». Костя придвинул к себе чернильницу, взял в руки перо и начал писать:
«Легче всего свалить на родителей тот факт, что вместо любимой профессии я выбрал ненужный диплом о высшем техническом образовании. Мать виновна отчасти, до времени, когда из детского подчинённого возраста я вышел в зрелость и понял, что она несчастней меня, что её привязанность ко мне, не более как страх одиночества перед временем неизбежной старости и патологической нелюбви к людям, лишившей её малейшей возможности на ответное добро.