– А как ты узнал? Саш… а ты в Семихатку весной пойдешь? – подхалимским тоном спрашиваю я.
– Если ты на пушечный выстрел подойдешь к Семихатке, пороть тебя я буду лично…
Я сажусь на диван, застеленный полосатым казённым одеялом. И украдкой топлю кнопочку чайника, которая в ответ загорается красным. Саша может ругаться долго. Но не нашлось еще на Земле такого плохого человека, которого спасатели не напоили бы чаем. А если руки замерзли вот как, как у меня, то какое ж это наслаждение обхватить ладонями полулитровую дымящуюся кружку..
– Сааш…
– Ну, чего?
– Сколько пещер вы там прошли - пять? Шесть?
– Ты не подлизывайся, а забудь думать.
– А если как раз там…
Саша не одобряет любого риска со стороны дилетантов, к которым – с полным основанием – причисляет и меня. Кроме любопытства у меня за душой ничего нет. Кроме страстного желания узнать, что же там – в заповедной седьмой пещере Семихатки? Куда ещё не ступала нога человеческая. Вернее, не вплывала.
Но Саша не знает, что я там вообще была. А подписываться на то, что будет, когда он узнает, я не стану.
Не знаю, давно ли он стал таким…Может, с тех пор как в подземных лабиринтах погиб его друг Димка. Он тоже работал спасателем, только не в нашем городе. Заканчивались майские праздники, когда, уже вечером им позвонили рыдающие родители. Дети-студенты не вернулись из штолен. Один парень, три девушки.
Говорят, там пожар… Видели дым… Медлить нельзя…
Потом говорили, что Димка и двое ребят-спасателей, которые пошли в штольни вместе с ним, всё сделали неправильно. Их смена заканчивалась. Они устали. У них не было специального снаряжения. Нужно было сразу отзвониться, и вызвать специалистов. Самим не лезть.
Но когда ты слушаешь, как плачет мама, у которой под землёй осталась единственная дочка…
Студенты и так уже заблудились в штольнях, когда начался пожар. Там часто горят старые крепи. Владик велел Наташе и Лене сидеть и ждать его, он пойдёт на разведку. А ядовитый газ скапливается как раз внизу. Сидящие девушки попали в его облако, и через несколько минут уже были в беспамятстве. Владик тоже выбраться не сумел. Его потом нашли последним…
Когда же в штольни вошли спасатели, случился обвал, и преградил им путь назад…
Противогазов у них не было…
Я уже говорила о том, что на спасательной станции, на стене тоже висит гитара. Мне казалось, я никого не смогу слушать после Славки.
Но у Саши всё по-другому. Он берёт гитару:
…Выступаем на рассвете,
Над Сахарой дует ветер…
Ему не то, что далеко до Славки, ему до Славки, как от неба до земли. Короткие тревожные аккорды напоминают поступь в тяжелых ботинках… В сапогах… Печатающий солдатский шаг…
Но Сашин голос… Он такой взрослый, Саша… Мы со Славкой рядом с ним – дети. И не просто по годам. Через что только ему ни пришлось пройти. И сколько он умел и знал всего по сравнению с нами. Пусть ничего не говорили ему имена гитаристов, но из каких только переделок он ни вытаскивал людей. На моей памяти только – взять того ненормального, что решил поиграть в альпиниста, и сорвался со скалы на узкую полоску берега, такое место, куда по суше не пробраться, а течение там такое сильное… Саша же и спускался со скалы, привязывал, страховал…
…Ну, а если я не выйду из огня -
От несчастья от такого
Ты найдешь себе другого,
И навеки позабудешь про меня…
В эти минуты у меня отчего-то сжимается горло.
Мы выходим на рассвете,
Над Сахарой дует ветер,
Поднимая нашу песню до небес.
Впереди – пески Синая,
Позади – страна родная
И тяжёлый карабин наперевес.
Мама права – главное чувство, которое испытываешь рядом с Сашей – спокойствие. Будто знаешь, пока он жив, с тобой ничего случиться не может.
***
В музыкальной школе в течение учебного года устраивали четыре концерта. «Осенний бал, или посвящение новичков служению искусству», когда старшие выступали, показывая свое мастерство вновь принятым, потом новогодний вечер – тут уже все, кто мог…всем давали слово – не столько концерт, сколько праздник. Почти летний, завершающий, отчётный концерт – фактически, переводной экзамен. И до него – весенний. Пасхальный. На него меня и пригласили.