Ещё немного, совсем немного дорогие мои, мы с Васькой добудем здесь, для родительского спокойствия, а потом приедем – и включимся. Так же будем мотаться по всему городу, разливая воду, подбирая больных, ища приют бездомышам. И не снять нам эту лямку с плеч никогда. Потому что нельзя быть добрым на время, и «включать» жалость, когда тебе захочется. Потому что нельзя жить иначе с растревоженным сердцем.
Вы, конечно, спросите про Барона…. Он с нами, а как же… С утра метался между мной и Васькой: на раскоп идти, или остаться тут, при кухне? Хотя со мною было соблазнительнее, он знал, что тушёнка ему всяко перепадёт, но всё же он мудро рассудил, что здесь с мною вряд ли что случится, а вот за Васькой надо проследить. И убежал, вместе с нашим «археологическим отрядом». Толстый он стал – ужас. А чего ждать, если у него такое море обаяния? Каждому он суёт лапу, и даже выучился стоять столбиком, помахивая передними лапами в воздухе. Конечно, всякий тает и угощает – хоть конфеткой, хоть печеньем, хоть бутербродом.
Но главное, у Барона выражение глаз изменилось. Я вспоминаю, какой он был растерянный, когда впервые появился у нас. А сейчас – ну, ребёнок! Глаза доверчивые, любящие… Он теперь не боится любить.
По выходным ко мне приезжает Саша. Здесь единственная дорога, наше окно как раз выходит на неё, и я издали вижу, как он идёт. Высокий, шагает легко, хотя за спиной тяжёлый рюкзак – мама с папой обязательно напихают передач для нас, голодных. В прошлый раз мы такой торт сделали из печенья, сгущёнки и орехов!
Наши все липнут к Саше, ждут его рассказов. Про спасательный отряд на Кавказе, где он раньше работал, и про наши местные пещеры - куда стоит идти, куда нет? Правда ли, что горы изнутри изрезаны штольнями, и тянутся они на десятки километров? . Они спрашивают, в каком месте Волга особенно глубока, и когда в последний раз там ныряли до самого дня.
Саша умеет рассказывать так, что, хотя ребята и слушают, открыв рты, про все эти «связки», ледовые лбы, страховку и прочее… они понимают: такая захватывающая, с их точки зрения, и жизненно необходимая работа, требует большой подготовки, и надо быть настоящим мужиком во всех отношениях, чтобы её потянуть. Нам до этого ещё расти и расти. Саша никогда не хвалится, ему в голову не может прийти это, наоборот, мы понимаем, что работа его – сродни войне, когда идти приходится на такое задание, откуда можешь и не вернуться, но идти нужно, чтобы спасти другого.
А потом нас отпускают гулять. Остаётся по правую руку – магазинчик, по левую – старая заброшенная школа: бревёнчатые стены, провалы окон. И мы долго идём по дороге, вьющейся через поля. Золотистое море, волнуются, как море, колоски. И так поют кузнечики, и так трогательны - как века назад, и по сегодняшний день – синие глаза васильков, там и тут выглядывающие меж колосьев.
Саше никогда ничего не надо объяснять. При нём ничего не надо изображать. И я ничуть не стесняюсь, когда в какую-то минуту просто присаживаюсь, и глажу – сухие колоски, и лепестки цветов, и случайно попавшего под руку кузнечика, и тёплую пыль… Как же я люблю всё это! Как люблю жизнь, со всеми её трудными минутами, и минутами счастливыми… И как я люблю свою землю, вот эту, которая сейчас под рукой, такая родная и тёплая….
Сердце на ладони
Главной лагерной валютой стала вобла. Кто из родителей первым додумался сунуть в пакет с гостинцами для чада несколько сушёных рыбин? Но детям это показалось упоительно вкусно: янтарно-коричневые стружки солёной рыбы, которые так долго тают во рту.
– Мне в субботу мама воблу обещала привезти. Дашь мне твою игру, ту, в коробочке?
На воблу можно было выменять что угодно: тебя заменят на дежурстве в столовой, поделятся играми, дадут надеть на танцы понравившееся платье. Вобла была самым ценным подарком объекту недолгой лагерной любви.
Майе привезти рыбу было некому. Мама приедет в родительский день. У неё хлопот полон рот: молодой супруг Радик, работа, и декретный отпуск на носу. Так что и один раз за смену – это хорошо. И уж что привезёт, то привезёт. Майя привыкла ничего не просить.