Голос его не дрожал, но был не слишком уверенным. Ей захотелось погладить его по плечу. Она ругала себя, что не заставила его накинуть курточку. У него есть такая… ветровка, она видела. А теперь он в клетчатой рубашке с коротким рукавом, и вон, локти уже холодные.
- Ах, дура я - мысленно выругалась она.
Поставила чемодан, вытащила из него кофту.
- Петька, надевай… да что ты, дурачок, головой качаешь… Нету тут волков. Лоси есть. Я раз видела - ехала зимой на автобусе, ночь уже была, а у дороги стоит лось. Я сперва подумала - причудилось. А потом гляжу - действительно, лось… Ну вот, видишь, как хорошо.
Стараясь перелить в него ту силу, которой и в ней сейчас было не слишком много, она предложила:
-А давай споём…
- Не услышат? - он понимал, что им надо держаться тихо.
-Да кто нас услышит, - храбро возразила она, - Ну, какая твоя любимая песня, начинай…
- Из «Неуловимых мстителей», - робко сказал он. Про погоню…только я не умею петь.
Его не надо было стесняться, или сдерживаться из гордости. И с благодарностью, что она не одна сейчас, что рука эта маленькая в её руке, она запела:
Усталость забыта, колышется чад,
И снова копыта, как сердце, стучат.
Вольно взметнулся её голос, обнял их, окутал, поплыл, зазвенел…
- Петька, Петечка, закрой ротик…
- Как ты поёшь, - не сказал, а прошептал он потрясенно.
А ей хотелось петь, хотелось - как пить после жажды, и это единственное было, что удерживало её от слез, которые теснили дыхание.
И они шли, сцепив руки и раскачивая их, и пели. И «Вожатский вальс», и те песни, которые успели выучить в лагере… Вернее пела Майя, а Петька слушал, хотя она и требовала от него, чтобы он подпевал, но не мог он этого делать, потому что бы упоен её голосом.
И начало голубеть небо, когда перед ним, наконец, встала окраина города.
***
Майя долго проболела, хотя обычно не болела никогда. А тут лежала. Навалилось всё. Так бывает: когда болит душа – болит, что можно и в теле. Не хотела заживать нога, каждым шагом напоминая о лагере. Да ещё оказалась Майя простуженной. Может быть, та ночь, когда они шли, и она кутала Петьку в свою кофту?
Уже давно вернулись ребята. Звонила ей и Люда, и Петька, конечно, и даже девочки из отряда. Порывались навестить, но Майе никого не хотелось сейчас видеть. Она отговаривалась тем, что могла заразить… А сама лежала целыми днями, свернувшись клубочком, укрывшись пуховым платком. И старалась ни о чем не думать, гнать от себя любые мысли, дремать. Это как с ногой. Если беспокоить рану – она будет долго заживать. Если поберечь, не наступать, то скорее затянется. Так не следовало и себя тревожить воспоминаниями.
Люда звонила, и предлагала:
- Хочешь, я тебе поиграю?
Майя кивала, а потом понимала, что Люда не видит, и торопливо:
- Конечно.
Люда тогда разучивала «Лунную сонату». В музыкальной школе ей не предлагали играть произведения, которые ей хотелось. «Только всякие ноктюрны и этюды», - говорила она с лёгкой насмешкой. И за то, что ей нравилось, она бралась сама.
А Майя понимала, что лучше всего отвлекают от своих бед – музыка, книги. Чужой полёт фантазии. Он подхватывает и несёт, и завораживает, и забываешь о своём.
Люда садилась за пианино, а телефонную трубку клала рядом, на стол. А Майя сворачивалась калачиком, и трубку упихивала между ухом и подушкой. И плыли к ней волны сонаты, и она будто опять купалась в лунном свете, как тогда, на подоконнике, в корпусе.
Да что ж это за наваждение, нелёгкая его забери!
***
Той зимой они переехали. Мама родила мальчика, Сережу. И в прежней квартире им стало решительно тесно.
Майе понравился новый район. Когда-нибудь, даже, наверное, скоро, многоэтажки завьют тут причудливые лабиринты, оставляя меж собой полутёмные колодцы дворов. Но пока домов было всего ничего, и сохранились небольшие рощицы старых тополей, где хозяева выгуливали собак. И видно было лес через дорогу. Окраина города. Пока.
Они теперь жили на восьмом этаже, выйдешь на балкон – и как с башни озираешь всё это великолепие. Много-много неба, кажется, протяни руку – и достанешь. Лес, раскинувшийся далеко, зимою он тоже будет зелен, тут одни сосны. Вдалеке – дома старые, такие маленькие сейчас. Когда в День города будет салют, можно и не ходить на площадь Мира, брызги фейерверка и тут отлично видно…