Хотя порою страстно зарождалось в ней желание - уехать. Куда угодно, только, чтобы быть подальше от этого города, и всех, кто в нем. Оторваться. Вздохнуть свободно. Майя ходила на железнодорожный вокзал. Хотя какой вокзал - крошечная станция. Одни товарняки проходят, да пассажирский поезд вечером - на Москву. Но как пахнут железнодорожные пути! Гудки поездов, рельсы, нагретые солнцем.
В Москву, в муравейник, она не хотела. Если бы была в ней храбрость уехать куда-то на окраину земли, где всё другое. Где море, рыбаки, и тишина. Ведь можно как-то и там прожить, заработать копейки. Ей так мало надо…
Майя вздыхала, и шла домой. Дорога была долгой, через весь город. Она шла, потому что любила ходить. И боялась - потому что могла встретить Бориса. Уже встречала. Не его - их. Красивая у него жена. Весёлая.
Майе в этих случаях будто судорогой сводило горло. Ловя на себе случайный взгляд Бориса, она чувствовала, что совсем не нравится ему. Затрапезной оборванкой она себя чувствовала. Старенькие босоножки, ситцевое платье. Это только Петька смотрел на неё такими глазами, что всегда ей было хорошо с ним. Тепло.
С Борисом - она и здоровалась с трудом, через паузу, через сомкнутое горло. А это был вернейший знак, который давал ей Бог. Всегда лёгкая в общении, она с ним - молчала. Значит, надо было оторваться совсем, проститься.
Если ты хочешь чего-то нужного, с чем Бог согласен, он тебе даст. Позвонила Люда. Сказала, что они все собираются.
- Кто? - спросила Майя.
И Люда быстро, радостно стала перечислять имена - и Бориса в том числе.
-С Петькой можно?
-Конечно, - разрешила Люда.
У Люды хорошо. Вроде и комната маленькая, но уютно – и всем находится место. Кому в кресле, кому на диване.
Петька сел на ковёр, у ног Майи. Они оказались в самом тёмном месте комнаты, или Майе так казалось? Потому что освещён – будто на сцене - для неё был Борис. И его Анжелика. У Анжелики светлые косички заплетены от самой макушки, и перевязаны пестрыми ленточками. У Анжелики длинные загорелые ноги, шорты. И тонкие руки, и пальцы длинные, каждый ноготок, как произведение искусства. Анжелика закинула руку Борису за шею, смеется. Он её собственный. Что хочет, то и делает.
Майя даже в глаза ему всегда боялась смотреть. А сейчас смотрит, потому что Борис её не видит. Он слушает кого-то из ребят, подбородок положил на сцепленные руки. А когда бросает взгляд на Анжелику - на мгновение всего, но Майя ловит это мгновение и видит: глазах его вспыхивают такие огоньки, что …. Нет надежды Майе… Правильно говорят, что надежду надо убивать первой. Майя была слепая и глухая. Не верила. Сидела над своей любовью, как мать над ребёнком, как последний человек на земле, над последним ростком. Их было двое - человек и росток, Майя - и любовь. Можно убить, но что-то непоправимое случится в мире. Она это чувствует. Умрёт что-то прекрасное. И рука не поднимается этот росток вырвать.
Гости Люды играли и пели. И то, что было знакомо по лагерю, и самое модное, про «Миллион алых роз» …
А Майе по-прежнему слова произнести не могла. Но она понимала: последний жест был за ней. Последний шаг оставался. Последний патрон в стволе. Точка невозврата. И эту точку нужно было пройти.
– Дай-ка, – Майя потянулась за гитарой.
Люда глянула на неё удивлённо - умеешь разве? А у Петьки глаза стали вдруг светлыми-светлыми. Он закусил губу.
Гитара была не новая уже, чёрный атласный бант. Майя тронула струны – и радостно подивилась чистоте звучания. До этого не понять было: когда другие играли – музыка была фоном для слов – три аккорда, и чтобы не сбиться. Сейчас гитара заговорила. Голос инструмента, или Майи голос? Или это – одно?
В жаркий июньский день, когда в комнате вовсю работал вентилятор, перед Майей стояла та зимняя ночь, когда они сидели здесь же, и было ей на всю жизнь – что? Всего-ничего, как они тогда сидели, здесь же, и был тяжёлый фужер, который она всё не выпускала из пальцев, крошечными глотками прихлёбывая слабое красное вино. Ей хотелось быть пьяной, совсем пьяной, иначе невозможно было перенести этого тока, идущего от плеча Бориса. Они сидели тогда кружком, теснясь. И плечо Бориса, ткань рубашки… Её щеки пылали жарче, чем от вина.