Они и на улице пылали, когда она пыталась поднять его, упавшего, и сама оскользнулась и упала к нему в снег, и с минуту, наверное, они не могли подняться. Он держал её за плечи, а ей и не вставать бы – а медлить, медлить…в этой россыпи сияющего снега
В лунном сиянье снег серебрится,
Вдоль по дороженьке троечка мчится…
Майя сама не замечала, что она уже поёт. Она вся была в том далёком вечере, и чуть покачивала головой – давно, как давно… Как больно… И боль эта, потерявшая свою остроту, оставалась такой же огромной, и священной для неё, потому что – не будет у неё уже этого в жизни: такой любви и юности.
Динь-динь-динь динь-динь-динь -
Колокольчик звенит.
Этот звон, этот звон - о любви говорит.
Голос её возвысился, заливая комнату, затопляя её – и душно стало каждому тою сердечной дурнотой, какая бывает в минуту величайшей откровенности, неожиданной, которую и не предполагал в себе, но вдруг открылся до самого донышка души. Каждый открылся сейчас так, слушая Майю…
Динь-динь-динь динь-динь-динь -
Звон бокалов звенит.
С молодою женой мой…любимый… стоит.
И уроненная голова, только пальцы перебирают, перебирают струны, и уж струны поют:
Динь-динь-динь динь-динь-динь …
Она открыла тяжелую железную дверь на улицу и вышла на крыльцо. Лёгкий тёплый ветер охватил её всю, затрепал платье. Он словно мог поднять её и нести. Она сбежала с крыльца. Навстречу летел тополиный пух, катился по земле, сбиваясь в облака. Она шла по облакам. Как те небожители, у которых не было ничего. И им нечего было терять. Она шла по облакам, и лёгкий пух доходил ей до щиколоток.
Ведьма
Лиля смотрела на воду сквозь чугунную решетку моста, и думала, что теперь темная глубина ее не пугает.
Она часто бывала здесь. Любила природу, а в этом городе было много камня, железа, стекла, но мало деревьев, цветов, воды. Только дождь. Да эта река на окраине.
Вода в ней всегда холодная, течение быстрое.
Глубокой осенью, и весной – ближе к берегам такое красивое кружево льда! Лиля не раз его рисовала. Краски ложились на бумагу, а в голове – целая история. О рыбах, которые живут в темных водах, и отблеск солнца во льду, для них как что-то редкое и драгоценное.
О том, что скрывает дно? Тонули ли здесь лодки? Топились ли красавицы от несчастной любви?
Сейчас Лиле было холодно, очень холодно. Широкое серое пальто, которое она любила за то, что не сковывает движений, продувал ветер…А вода манила. В ней было молчаливое, древнее понимание, обещание утешения.
Лиля всегда чувствовала родство с водой.
Она родилась в маленьком южном городе, где летом земля трескалась от жары. Даже в саду, если день не польешь. Мать включала шланг, бросала под деревья. Лиля присаживалась, смотрела, как прокладывает путь ручеек, строила через него мосты из щепок, пускала в путь лодочки-листья.
В изостудии ей лучше всего давались акварели – нежные, будто слегка размытые дождем краски.
Она знала, что несколько ее работ до сих пор там на стенах.
Один из пейзажей возник по воле случая. Она шла в школу – это были первые числа сентября. И – волшебное утро. Тепло, а тучи опустились до их низких гор, и с гор будто тянется туман, и утро кажется седым. Тепло прощается, уходит – это последнее такое утро между летом и осенью. В полном пламени гроздья рябины, но еще зелень листьев, и тяжелый запах флоксов, и мокрый асфальт, лужи – отражение небес.
Эта картина стояла перед ней весь школьный день, и еще неделю она ее рисовала.
Вторая работа из тех, что отобрал Евгений Леонидыч, была написана в том же году, в ноябре.
Вся листва была уже сорвана, и постепенно темнела, уходила в прах на земле, Тонкие ветки поднимались в небо чисто японской графикой, гроздья рябины покрыл тонкий слой инея. А небо было голубым, горело - и надо было не опускаться душой в эту позднюю осень, а помнить о небе.
-О доме надо помнить, а не о своих красках, - сказала бы мать.
Девчонка заканчивает школу, а в комнате бардак. Кровать кое-как застелена, стол завален рисовальными принадлежностями, стеклянными бусами.
Чешское стекло блестело и переливалось. Как дождь в Лилиных работах. Дома жизнь не играет стеклянными гранями. Она похожа на вагонетку, которую двигают плечом.
Мать воспитывала их с сестрой одна. У отца давно уже была другая семья.
Мать говорила: «Я вас подымала, а он гулять хотел»
Она была маленького роста, плотная. Волосы короткие, с сединой. Весной покупала себе легкое платье, одно, за лето его изнашивала. Осенью одевала какой-то несносимый сарафан, просторную кофту. На лице у нее всегда было одно выражение: терпеливой готовности к борьбе, к одолению жизни. Брови нахмурены до складки меж ними, губы сжаты.