Этот тон Лиля знала – она называла его «дорогие пожарные, я горю, не заедете ли, если случайно будет проезжать мимо моего дома?»
-Как дела, дорогой мой? Знаешь…я тут случайно…ужасно глупо, но, боюсь, придется просить тебя приехать.
И, прикрыв трубку ладонью:
-Лилечка, ты сможешь через полчаса открыть ему дверь?
Первое впечатление Лили было– на пороге мальчик. Невысокий, изящный, в легкой дорогой куртке. Тон чуть ворчливый, чуть капризный:
-Можно пройти?
Он проходит к Анне, приглаживает волосы. Нет. Не мальчик. Волосы иссиня-черные, с проседью. Восточный человек.
-Ну? – совсем другим тоном, весело и ласково спрашивает Анну, - что у вас случилось?
-Вот, - говорит она с виноватым видом, демонстрируя ножку тридцать третьего размера, но марсианского цвета.
-Много танцевали?
У Лили челюсть чуть не клацает о колено, но у них, очевидно, такой стиль общения, потому что Анна смеется.
А он устраивает в кресле какой-то необыкновенный старинный саквояж, и склоняется над Лизиной ногой.
Пальцы быстро, стараясь не причинять боли, пробегают по ступне то так, то этак. Пробуют повернуть, наклонить в одну сторону, в другую. Несколько секунд Олег ничего не видит и не слышит, и не стоит его спрашивать. Но вот он распрямляется.
-Перелома нет, - говорит он, - Только связки растянули. Ночью спали?
-Шевельнуться боялась.
-Я сейчас сделаю обезболивающее. Но ничего страшного. Эластичный бинт, мази – я сейчас напишу какие, и лежите несколько дней.
Лиле он передал рецепт, и она задержалась в комнате – может, что-то еще будет нужно. Ей казалось, что у Анны вовсе не медик, а гость – из любимых, кого давно не видела. Она расспрашивала Олега о родителях, о работе. Так говорят с ребенком лучших друзей, который вырос на твоих глазах, которого помнишь малышом – любителем сладостей и дворовых игр. С мамой которого обсуждал его детские хвори и редкие двойки.
Олег отвечал ей с тою же лаской, в которой был оттенок почтительности. И удивительно быстро, красиво работал. Туго забинтовал ногу, и уже незаметно, каким-то чудом – у него в руках наполненный шприц, он рассказывает Анне о своих последних операциях, пациентах - и она смеется и не вздрагивает даже, когда он делает укол.
-Мой дорогой, я вас без кофе не отпущу. Лилечка тебе не будет трудно…
К тому времени, как Лиля вносит поднос с кофейником, сахарницей, сливками и маленькой чашкой – Анна уже дремлет.
Лиля наливает гостю кофе и присаживается напротив. Ее заинтересовало лицо. А когда художник в ней побеждает человека, она забывает о робости.
Есть восточные лица грубой лепки, есть – удивительно изящные, как камея. У него – ни то, ни то. Нос – в нем есть орлиное, красиво очерченные губы, глаза – глубоко посаженные. Но именно в глазах все. Взгляд пристальный, цепкий – человека, которому надо понять суть, а не заботиться о том, какое он производит впечатление.
-Я испугался, - говорит он, - Если бы был перелом, ей было бы тяжело это выдержать.
Подчеркнул – ей.
-Почему? Из-за возраста?
-Нет. Она очень чувствительна к боли, и очень тяжело переносила бы беспомощность. Вы заметили, как ей трудно просить об одолжении?
Лиля кивнула.
-Это дорогой для меня человек, - продолжал он, - подруга моей мамы. Мои родители врачи. Им всегда было некогда –то дежурства, то частные вызовы – кто-нибудь просит зайти к больному. С утра до ночи работали. Домой возвращались, чтобы упасть и спать. А когда приходила Анна, это был праздник.
Он замолчал, не умея передать словами свое чувство к Анне.
Он хорошо помнил ее - довольно молодую женщину, такую еще красивую, со светлыми пушистыми волосами. Вечер становился светлым и наполненным, когда она приходила. Казалось бы – ерунда, мишура, но он непроизвольно начинал улыбаться. От нее пахло тонко – дорогими духами. У нее на груди переливались бусы. Он помнил, как совсем малышом, все тянулся их рассмотреть, и Анна порвала нитку, и ссыпала сверкающие шарики ему в ладони – играй.
При ней мама ставила пластинки, и они танцевали, Анна приглашала танцевать его отца, и это было так красиво. И был чай, и женский смех, и все кругом сияло отражением улыбки Анны.
Он до сих пор не мог говорить с ней иначе – не как врач с больной, не как молодой человек со старухой, но как мужчина с женщиной. Так говорил с ней его отец, и позже – всегда – все мужчины.
Когда отец умер, Анна, легкая, бесхарактерная, мало что умеющая Анна вытянула его мать.
Она не уходила от них, стояла на коленях, держала голову матери, лежащей на диване, целовала ее, прижимала к груди, плакала, и тут же говорила об отце – помнишь, Вика, помнишь?