– На, завязывай, – Наташка протянула Ирке коричневый платок.
Ирка вошла в центр пентаграммы, завязала глаза и осталась стоять. Ей стало немного легче: стыд отступил, когда она перестала видеть Наташку. Из темноты наташкин голос говорил ей:
– Так, давай, ложись, я ноги и руки тебе поправлю…
Ирка легла. Доски давили на копчик, холодный пол как будто отталкивал Ирку. Ритка спросила откуда-то совсем близко:
– Слушай, а ты точно девственница?
– Блин, ну Рит, ну чо ты! Ну конечно…
– Да я просто, мало ли чо… Давай палец. Наташ, где там скальпель матери твоей? Ага. Ирка – я чуть-чуть, ты только не дергайся.
Ирка почувствовала тонкую полоску холода на указательном пальце и тут же теплую пульсирующую волну. Чьи-то руки двигали её ноги, то подтаскивая на несколько сантиметров влево, то отволакивая вправо.
– Капнула? Хватит? – спросил наташкин голос.
– Да, хватит, нормально. Зажги свечу, я прочитаю, – ответил риткин.
******
Ирка лежала звездой, вслушиваясь в мягкие покалывающие толчки в пальце и тихонько размазывая накапавшую на пол кровь. С завязанными глазам казалось, что она сейчас взлетит, нужно только зажмуриться еще сильнее, чтобы темнота подхватила покрытое мурашками тело. В колене стрельнуло. Риткин голос зазвучал неожиданно, холодно, отдаваясь в доски пола, растекаясь по хрящам, уходя в заледеневшие пальцы ног:
– Ксиат фирмаментум инус медио акваним эт сэпарет аквас аб аквис, квае супериус сикут квазэ инфериус эт кваэ иуфериус сикут куае супериус…
Ирка зажмурилась, волосы на руках встали дыбом, где-то внизу живота вырос и расплылся огромный теплый кратер, из которого по локтям и предплечьям – в пальцы – побежали горячие иглы, добрались до шеи, поднялись к губам. Лицо свело.
– … ад перпентанда пиракула реи униус. Сол ейус патер эст, луна матер ет вентус ханк…
Ирка выгнулась вверх, выпятив живот, одеревенелые локти больно уперлись в пол. Она громко выдохнула комок слов, превратившийся в одно харкающее “х-ха-х!”, и потеряла сознание.
******
– Ну что Файка, сходили помыться, блять?! – голос риткиной матери загрохотал прямо над иркиным ухом, – Ритка, дура, вы что, палец ей разрезали? Где книга? Где книга я тебя спрашиваю, дрянь такая!
– Мам, ну мы же просто хотели… – Ритка с Наташкой забились в угол дивана.
– Хотели, блять, они! Девчонку чуть не угробили! – мать растирала полотенцем мокрую Ирку, сидевшую в другом углу дивана.
Тётька Файка молча хлопотала вокруг дочери, брызгая попеременно то через одно, то через другое плечо какой-то мутной водой.
– А я тебе говорила, Нинк! Говорила! – тараторила Гал-Петровна, нехорошо поглядывая на Наташку, прижавшуюся к Ритке. Наташка первый раз видела обычно грузную и неловкую мать такой суетливой.
– Галя, ты только и делаешь, что говоришь! А эти дуры – сразу делают!
Риткина мать взяла старую затрёпанную книгу с каплей крови на открытом развороте, пробежалась глазами, осмотрелась.
– Галь, ты давай-ка неси зверобой, корень дягиля и черный клевер. Крови не надо – они тут и так всё заляпали. Фай, кладбищенский мел у меня в сумочке возьми. Нет, ну вы только посмотрите на них! Они, блять, розовым нарисовали! Розовым! Файка, где ты там – сотри этот позор, к чертовой матери… Как вы все в жаб-то не превратились?! Ритка, иди сюда. Сюда, я сказала!
Ритка медленно поднялась и стала красться, поджимая плечи и пряча затылок в ожидании материного подзатыльника. Мать дотянулась, схватила её за футболку, притянула к себе и через сжатые челюсти, выпятив злые губы, зашипела:
– Так. Докуда дочитала? Докуда, я тебя спрашиваю?!
– Досюда, – Ритка ткнула дрожащим пальцем в текст. – А потом её выворачивать стало…
– Слава богу, что только выворачивать. Так, пошла на кухню! Галине поможешь. И Наташку возьми – там дел полно! И скажи спасибо, что мы решили зайти, а то было бы тут…
– Ну мам…
– Всё, Маргарита, больше никаких “мам”, “тёть Фай” и “Гал-Петровн”. Нина, Галина и Фаина. Кончилось детство.
– Поняла.. А что теперь делать… Нин?
Фаина, ползая на корточках и вытирая розовый овал серыми иркиными трусами, отозвалась:
– Когда всем трём дочерям исполнится по пятнадцать, можно будет делать всё…