— Я даже искусственное дыхание попробовал там что-то. Ну как умел. Правда, быстро понял, поздно. Я думаю, он сразу умер, виском шибанулся. И… все. А потом я сел и сидел рядом. Показалось, долго. Не знаю, сколько. Когда уже уплыл к берегу, выбрался там, далеко, и полез наверх, все еще ночь была. Прям, темнота, под скалами вообще черно, рукой трогал, где идти. Там и подумал, наверное, надо было вниз его, снова. Чтоб в воде был. Потому что найдут, сразу ж поймут, чего лежит высоко, может, кто тащил его туда. Ну, я думать сильно не мог, но помню, была мысль. Даже встал, не сразу ушел, ждал, смогу вернуться или нет. И не смог.
Под ингиной ладонью мерно билось сердце. Не частило, и она, прижимаясь, подумала, да сколько же раз он внутри себя видел это и сколько раз крутил, поворачивая так и эдак. Думал.
— Думал, — эхом отозвался Горчик, но говорил о другом, — ты меня ждала. Я знал, что к вечеру мне надо к тебе. Ни о чем уже не мог думать, только вот о том, что я обещал. Прийти. Я там рубаху постирал. А пешком шел уже к трассе, там долго ж. Утро, жарко стало. Меня пару раз подвезти хотели, да я решил — уйду подальше. На какой-то заправке аптека, пластырь купил. И в степи сел, перевязался. Пока то се, время идет быстро, прям. Но я рано приехал, светло еще было. И понял, мне нельзя, к тебе. Ты…
— Да, — сказала Инга, — я красивая, умная, а ты Горчик, полный дурак.
— Угу. Это и думал. Лазил там по лесу, решал, аж голову чуть не порвал себе надвое. Как тот волк, хоть садись и вой на луну. Потом из-за веток смотрю, окно засветило. Неярко так. В общем, еще ждал, все уговаривал себя. Вот думаю, она там побудет и плюнет, скажет, та ну его, козла. А оно блядь светится и светится. Ночь уже! А ты там сидишь, ждешь. Я к окну пришел. Сбоку занавеску подвинул чуть-чуть. А ты спишь. На боку и коленки согнула. И лицо… такое потерянное, и такое живое совсем. Я еще постоял, снаружи. Стою и себе — скотина ты Горчик, полный распоследний идиот. Тебя ведь ждет, а ты кто теперь? За убийство можешь сесть, ну не сесть, все равно, КПЗ, допросы, свидетели. Суд. Тебе что ли, такая жизнь? Чистая девочка, умная, и Вива твоя — такая вот царица, вроде жизни грязной вообще никогда не видала.
— Угу. Много ты знаешь.
— Солнце мое родное, мне ж было — только вот восемнадцать стукнуло. И так дурной, а еще пацан совсем. Что я там понимал?
Он замолчал. Снова там, в жаркой полной неяркого света и ошеломительного запаха полыни комнате, где сидел и смотрел, и тут она проснулась. И ничего не смог сказать и сделать, потому что слушала, кивала и — взяла его, отдавая себя, как и хотела. Смеясь от счастья. Тогда вот понял, как его любят. А никогда так.
Держа свою руку поверх ее тихих пальцев, снова попытался мысленно изменить прошлое, выдумать какой-то другой путь, в котором они после смерти Рома были бы вместе. И снова не сумел согласиться, с тем, какая ей была в нем роль. Ждать, писать ему, носить передачи, а после, когда вышел…
— Не-ет.
— Что? — она прижималась, и он не замечал, целовала его неподвижное плечо, тоже не двигаясь, укладывая поцелуи там, куда получалось коснуться губами.
— Ничего, моя цаца. Я так. Я тут подумал. Люблю я тебя. Может, если бы поменьше, а так…
— Вот незадача, — шепотом согласилась она, — я тоже подумала. Если бы я поменьше, наверное, можно было бы все повернуть по-другому. А так…
Он сел, сгибаясь над согнутыми коленями, и она села рядом, обхватывая его поясницу. Прижала ухо к спине и голос его раздавался в ухе, гулкий и странный, будто кто-то другой заговорил вместо ее Сережи.