— Видишь? Все прикрыл, не боись теперь.
— Штаны, — напомнила девочка, тяжело глядя, — и тапки свои.
— Щаз. Чтоб ты выскочила и орала, ой-ой, ко мне воры залезли.
И вдруг рявкнул, сужая глаза:
— Хватит уже! Быстрее сядешь, я быстрей уйду.
Она откачнулась от стенки, медленно подошла, берясь за спинку стула. Но Ром, потянувшись, пнул ногой, и стул свалился, грохнув сиденьем о стену.
Инга, закусывая губу, села на край постели, натягивая руками подол короткой юбки. А Ром, улыбаясь, снова откинулся на подушку, поерзал, устраиваясь.
— Вы пока там чаи гоняли, ох ляля тополя, Инга, детка, подай то, принеси это, я тут посмотрел немножко. Как живешь. Прям, монашка. Ни туфель, ни колготочек с кружавчиками. Даже трусняков приличных две штуки, да лифон один. Совсем ты нищая, детка Инга. Что, мало платят в твоем лесничестве?
— Тебе-то что?
— Заработать хочешь? — голос его стал быстрым и деловитым, — слышал, со своим художников до сих пор дружбы водишь?
— Не хочу. Говорили уже.
— То зимой было. Щас другое дело можно сварганить.
Инга нахмурилась. Отодвинула колено от смуглой руки, которая будто нечаянно касалась ее кожи.
— А ты откуда знаешь? Про…
— А сама подумай. Не? Слабо? — он вкусно рассмеялся, снова тронув ее бедро. Понукнул:
— Ну? Не придумала? А кто у нас на переговорный бегает всю весну? А? А как думаешь, кто сидит и звоночки ваши слушает? Олька Косая сидит. А кого Косая любит? Угадай с одного раза. Правильно, дядю Ромалэ любит. Потому дядя Ромалэ, как в Судак переехал, так и все про вас знает.
— Это незаконно.
— Угу. А у кого родной дядька — зампрокурора в Симфе? Не знаешь? У Ромчика родной дядька. Так что, малая, ты со мной не шути, Ромчика всегда от всего отмажут, поняла?
Он сел, спуская ноги с кровати. Придвинулся, толкая Ингу плечом.
— Так. Хватит шутки шутить. Делаешь так. Когда тебе твой Каменев передаст посылочку, ты ему в ответ тоже, подарочек передашь. С проводником. И там пакет будет, попросишь, чтоб он пакет этот в камеру хранения забросил. Номерок пусть тебе скажет, по телефону. Дальше мы разберемся. И еще…
Он побарабанил пальцами по колену, размышляя.
— Угу. Дам тебе ключик, трехгранку, ну знаешь, что в поезде открывает всякие проводников ящики. В другой раз поедешь в Феодосию с моим пацанчиком. Пока Мацик будет с проводником стоять базлать, зайдешь в купе, откроешь верхний ящик, на багажной полке, ну, я позже покажу. И туда сунешь пакетик. Выйдешь с другой стороны. И все дела, малая. Врубилась?
— Я…
— За каждый пакет бабла кидать буду. Не боись, не обижу. И риска никакого. Ну, разве что совсем будешь тупить, и застукают с открытым ящиком. А не зевай. Быстро открыла и сунула, щелк, закрыла. А даже если кто заглянет, ну чо, не знаешь, как отмазаться? Наври там, ой, ехала вчера, забыла бабушкино варенье. Ищу типа.
Он замолчал и повернул к Инге удивленное лицо.
— Чего ржешь? Истерика, что ли?
— Наври… — она усмехнулась, покачав головой, — наври, значит? Во-первых, я ничего делать не буду. А во-вторых, я не вру. Никогда. Не могу я. А ты и не знал, да?
— Врешь? — не поверил Ром, даже с некоторым восхищением, — та ну. Врешь ведь.
Но глядя, как она качает головой, а в глазах уже блестят слезы, кивнул.
— Похоже, не врешь. Ну, то дело наживное, Михайлова. Прижмет тебя, научишься. Стошнит попервой, как, наверное, от водки. А после пойдет и пойдет. Ладно. Считай, договорились.
Он хлопнул себя по коленям и встал, подхватывая модные светлые брюки. Запрыгал на одной ноге, суя другую в широкую штанину.
— Я не буду. Никогда не буду с тобой ничего.
— Будешь, — пообещал Ромалэ, приглаживая волосы, — захочешь увидеть своего Горчичника живым и здоровым — еще как будешь. Еще приползешь, и колени мне целовать будешь, просить, ах Ромчик, помоги, чтоб его дебила не посадили. А я посмотрю, чего умеешь сделать взамен-то.
Инга, полураскрыв мертвые непослушные губы, смотрела, как вешает на запястье глянцевую барсетку.
— А вот, — вдруг у самой двери остановился Ром, — ты мне скажи, если не врешь никогда, помнишь, в кафешке, я спросил, нравлюсь, а ты мне — нет, не нравишься. Не врала, значит?
— Нет, — прошептала Инга.
— О! — несколько оскорбленно удивился Ром, — в первый раз такое. От меня ни одна телка не сваливала так просто. Даже если сперва поскулит, то потом все равно — ах, Ромчик, любимый. А ты блядь выебываешься тут сидишь. Да?
— А что я могу сделать? Если нет.
— Хм…
Он привалился к стене, обдумывая сказанное. Улыбнулся, кивнув: