Замычал тихо, сквозь зубы, раскрывая ладонь и вспоминая кожей — упругое, тяжелое. Такое взрослое. А сама пригрелась и засопела тихо-тихо. Да что ж делается такое? Почему теперь во всем мире нет никого, кроме Инги Михайловой?
Он улыбнулся, глядя в темные глаза, на донышке зрачков — тайная капля света. Свернулся, чтоб обнять ее собой. Чтоб ей тепло.
— Слышишь, Инга? Ляля моя. Я приеду. Хоть что. Ну, как не едь, не-не. Я буду.
26
Лика носила длинную юбку в густую сборку и оттого ее большие бедра становились совсем необъятными. И вырез домотканой рубахи был собран густо, оббегая груди, вольно лежащие под сероватым полотном.
Иван с утра надевал короткие, выше щиколотки штаны, тоже из какой-то ряднины, и рубаху навыпуск, в раскрытом вороте виднелась курчавая рыжая с сединой шерсть, которую он чесал, залезая крупной рукой в ярких веснушках.
Брал сетку, сачок, помятое ведро и, насвистывая, еще до света уходил к удочкам, которые торчали на берегу редким рядом, десяток, не меньше.
Просыпаясь, Серега слушал, как Лика, возясь у костра на песке, мурлычет — все какие-то арии. Голос у нее был сильный, хороший, только низкий, почти мужской. И пока он не выходил из сарайки, жмурясь на раннее солнце, она пела тихо, а после, кивнув и улыбаясь, заводила в полный голос, иногда прокашливаясь и слушая сама себя.
— Не счесть алмазов в каменных пещера-ах! А-акха-кха… пещера-ах!..
— Не счесть жемчужин в море полу-денномммм!
Замолкала, вешая на поперечину старый котелок.
— Доброе утро тебе, Сережа-Сережик!
— Доброе, Лика.
Выворачивая пятками еще прохладный с ночи песок, Горчик уходил за сарайку и шел дальше, дальше по бескрайнему песку, утыканному редкими кустиками колючек. Оглядывался, проверяя, далеко ли ушел, а в спину ему неслась ария заморского гостя.
— Жемчужин в море полуденном… далекой Индии чудееес…
Вернувшись, садился, скрестив ноги, на брошенную в песок ряднинку и принимал от поющей Лики кружку с травяным чаем. Прихлебывал, просыпаясь и глядя, как встающее сбоку солнце красит морскую рябь мелкими звездочками.
Лика, не переставая голосить, ложкой вылавливала из котелка куски рыбы, прижимала щепочкой, чтоб слить кипяток. И складывала в глиняный горшок. Горшок, кривобокий и страшненький, она слепила сама, после обжигала на костре, ругаясь с Иваном, который совершенно грамотно жалел дров на ерунду. И теперь, чтоб оправдать свои труды, только в горшок складывала для Ивана поздний завтрак.
Увязав горло тряпочкой, Лика полюбовалась и сунула тормозок в серую опять же домотканую сумку. Горчик с юмором подвел глаза, но сразу сделался серьезным, когда она зорко посмотрела в узкое лицо.
— Так. Рыба. Тут в бутылке чай. И в тряпочке хлебушек. Ты покушаешь сейчас, Сережик?
— Не, Лика, спасибо тебе, — Горчик приложил руку к груди, к раскрытому вороту такой же, как у Ивана, рубахи, — я потом.
Глядя, как Лика неловко ворочает котелок, сказал:
— Лучше б может пожарить рыбу? Вон, сковородка валяется.
— Ивану нельзя. У него язва.
— А…
Он поставил на песок кружку. Снова сказал Лике спасибо, и она важно кивнула, поправляя забранные цветной полоской через лоб пряди седых волос. Кинув на плечо сумку, пошел по прибою к далекой фигуре Ивана.
Шлепал по холодной воде, рассеянно мурлыкая. Не счесть, значит, алмазов…
Они подобрали его на морском вокзале. В Бургасе. Он сидел за оградой летнего кафе, что недавно открылось, выставив на мостовую столики и увешавшись декоративно-пиратскими парусами. Исподлобья смотрел на смеющихся людей и соображал, как бы незаметнее проскользнуть под свешенные канаты, к крайнему столику, где только что обедала большая семья и ушла, оставив гору ништяков. Но нужно быстро, а то придет официант. Все соберет.
Горчик совсем уже приготовился, но тут мимо пошел наряд полиции, и он, вздохнув, остался сидеть, скрытый мусорным баком. Только напрягся, следя за людьми в форме, готовый сорваться и побежать, петляя между лавочками и киосками набережной.
Когда те, посмеиваясь и позвякивая, прошли, лезть к столику было поздно, толстый официант в длинном фартуке уже сметал тарелки на поднос. Горчик вздохнул с досадой. И увидел большую женщину, которая шла прямо на него. Улыбалась, помахивая рукой в дорогой лайковой перчатке.