Иван и Лика сидели под навесом сарайки, пережидая палящий полуденный зной. Смотрели, как вдалеке два коричневых тела поднимаются, убегая к воде, и снова возвращаются, исчезая за рыжей щеткой травы.
— Они не раздеваются, — кашлянув, удивился Иван, — смотри, такие адам и евушка, а все равно в купальничке она, и наш — в трусах.
— Ванечка, у них клятва, — укорила его жена, — я не хочу сказать, что они такие вот целомудренные, но думаю, это нелегко — бегать вместе голышом и сдержаться. А может, стесняются нас? Ваня, придумай, куда бы нам деться. Ну? Ты же умный, ты математик.
— Куда тут денешься, — резонно возразил Иван, вытирая потный лоб, — в доме днем жарища, ни сквозняка.
— Да я пошутила!
Лика задумчиво следила за далекими фигурками в воде.
— Она совсем не такая, как я представляла. Зная нашего Сережика (тут Иван фыркнул, но под строгим взглядом жены стал серьезным), я думала, она такая вся беленькая тоненькая воздушная, ну… ну, как болоночка, с кудряшечками. А эта…
— Не нравится тебе?
— Не-ет, что ты, — Лика подхватила подол и устроила его на круглых коленях, — я о нем лучше теперь думаю, серьезнее. Вон какую отхватил себе амазонку, завоевал. Непросто с такой. Глянула, как обожгла. Одна сплошная страсть.
— Да ты когда успела разглядеть? По мне так хорошая девочка, милая, стройненькая. С ножками.
— С сиськами, — в тон подхватила Лика, смеясь. И стала серьезной:
— Нет, Ваня. Я вижу. Будут у них сплошные ураганы. Но он мальчик крепкий, наш Сережик, хочу, чтоб справился.
— Наш-наш, — недовольно ответил Иван, навязывая на белом платке узелки.
— А что? Не нравится тебе, что наш? — Лика, ленясь встать, сидя уперла в бока руки.
— Скучаю без него, — ответил Иван, — вот и ругаюсь. Смотри, носятся по жаре, как два коня, про нас забыли. Вроде он тут, а я все равно скучаю. Ты со мной пойдешь, к удочкам?
— Пойду. А то скиснешь там совсем, в тоске.
Поднимаясь и поправляя сборчатый вырез, Лика задумалась на секунду.
— На третий день придут. К нам уже. А пока пусть их, Ванечка.
Вечером вместе сидели у костра. Лика тихонько пела, разливая по кружкам чай. Иван, поднося к свету клубок запутанной лески, ковырял его пальцами, сматывая на дощечку. А двое молчали, и свет заглядывал в глубокие, темные от пришедшей ночи глаза.
Когда легли, вытягиваясь рядом и прижимаясь горячими боками на деревянном топчане, Инга сказала шепотом:
— Попросить хочу. Если не рассердишься.
— Не рассержусь.
— Разденься.
За дощатой стенкой скрипели сверчки и один — совсем рядом, видно, заблудился под топчаном, на земляном полу. В щель был виден краешек белой луны. Горчик вздохнул, чтоб сердце не колотилось так бешено, вроде он совсем зеленый пацан. И тихо ворочаясь, стащил выгоревшие трусы. Лег на спину, беспомощно кинув вдоль тела руки. Смотрел вверх, чтоб не видеть в рассеянном сумраке своего тела, гладкого впалого живота, и дальше. А рядом, на краю зрения, она сидела, изогнув спину, и стягивала белеющую майку, рассыпая по плечам черные пряди волос. Легла, поднимая бедра, и вытягивая одну и вторую стройные, блеснувшие гладким ноги. Кинула на пол снятые трусики. И тоже затихла, касаясь его локтем и запястьем.
— Вива боится. Что я сделаю так, как она и мама Зоя. Что я забеременею рано. Потому клятва. Ты понял, да?
— Но она ж все равно есть, — хрипло ответил Горчик, — ты обещала. Никакого секса.
Инга пошевелилась, поворачиваясь к нему. Он хотел закрыть глаза и не стал. Такая красивая. Совсем его Инга. И ее рука. Теплая, подрагивающая. Вот тут глаза пришлось закрыть. Зажмуриться, крепко. И еще стиснуть зубы, чтоб не заорать в голос.
— Сережа, — она шептала, снова и снова повторяя имя, — Сережа, Се-ре-жа…
И когда его выгнуло, затрясло, и он замычал, тыкаясь ей в грудь лицом и тяжело дыша, сказала, тихо и уверенно радуясь:
— Это не секс, Сережка. Это — не секс. Молчи. Я знаю.
Он хотел спросить — откуда ж, но понял, не надо спрашивать. А еще подумал, обнимая ее всю, целиком, облапливая руками и ногами, утыкаясь лицом в шею, вот так она — возьмет любого, кого захочет. Художника своего дурацкого… Но эти мысли, такие ревнивые, не принесли злости, потому что одновременно с этим знанием в нем была вера — возьмет, если захочет, но хочет она только его.
За двумя стенами не спала Лика. Лежала, закинув за голову полную руку, глядела в темноту.