— Где? Привез? Или осталась?
— Та привез.
— Ну, хорошо. Домой подвез? Я туда сейчас.
— Не домой, — медленно сказал Мишка сверху, — не. К скалам пошла. Черт.
Каменев выматерился и исчез за углом забора. Мишка припарковал машину у кустов рядом с домом, слепо смотрящим черными окнами. И спрыгнул, раздумывая, бежать ли следом и куда именно.
Сейчас, в пустом чистом купе, перебирая в памяти события той ночи, Инга краснела, чувствуя, как горят уши. Она все же попыталась ну это — изменившимся лицом. А сама и не помнила, как. Очнулась, слава Богу, не в обмороке на крепких мужских руках, тьфу и тьфу, нет. Очнулась, когда Каменев тряс ее за плечо, потом дернул сильно, и она вдруг ушла с головой под воду, захлебнулась и выскочила, пуская пузыри и испуганно хватаясь за его руки.
— Где? Я что? — голос гулко улетел вверх, к еле видным звездам в неровной каменной рамке.
Держа ее на плаву, Петр прохрипел, тоже плюясь:
— Идиотка! Утопнуть хочешь? А ну! Ныряем!
Она послушно набрала воздуха и нырнула следом, выворачивая в плече схваченную им руку. Проплывая закраину почти неразличимой подводной дыры, крепко приложилась лбом, и когда Петр, хрипя, вытащил ее на скалу, вытерла лицо, размазывая воду, перемешанную с кровью.
Петр тихо и без остановки ругался, ворочаясь рядом. Поодаль, светлея, валялась брошенная Ингой плетеная корзинка.
— А если б поперлась в пещеру? Там же темень сейчас! Свалилась бы в расщелине, застряла. И коньки отбросила. Тоже мне, героиня. На мою голову!
— Домой хочу, — сказала Инга, и губы задрожали, как у ребенка, — к Виве. Я хочу… домой…
— Как я тебя? Темно еще. Ноги переломаем! — крикнул, сидя на крошечной площадке, где когда-то впервые заговорил с ней.
Инга встала, клонясь. Протянула ему дрожащую руку. Тут она знала наизусть, каждый шаг и каждую неровную ступенечку. Медленно взбирались наверх в ленивом сером полумраке раннего утра, и там, после вершины, стали спускаться, уже освещенные редкими фонарями набережной. Выйдя на пляж, Инга кивнула и, прижимая к боку свою кошелку, исчезла в призрачной сутолоке пляжных зонтиков.
— Тьфу ты, — сказал вслед Петр и похромал в номер, снятый для жаркой любви и неторопливых ночных разговоров.
Это было главное, перед Днем Гнева Вивы, который пришел не сразу. Еще долго Вива пыталась вытащить внучку из каменного молчания и одиночества. Покупала вкусности и безделушки. Приносила билеты на новые шоу, рассказывала всякие веселые пустяки. Вздыхая, уходила, с тоской дожидаясь, когда же ее детка посмотрит вокруг настоящими живыми глазами. А не этими мертвыми пуговицами.
Инга отказалась прощаться с Петром и Вива сама напоила его чаем, выслушала осторожную историю о том, как он тут проездом и вот встретил, представляете, Виктория Валериановна, совершенно случайно, ездила, оказывается, в город, повидаться со своим другом, да, молчит, мне ничего не рассказала…
И однажды субботним утром Вива пришла в комнату к Инге. Та лежала, закинув руки за голову, и пусто глядела на трещины в потолке. Быстрыми шагами Вива подошла и сдернула с внучки покрывало. Та нехотя перевела глаза на бабушку. И открывая их с испугом, подняла руку:
— Ба!
Но не успела увернуться. В лицо полетела глыба сверкающей ледяной воды. Загремело об пол пустое ведро. Мокрая Инга вскочила, и упала, не удержавшись на зыбком матрасе.
— Ты что? Сбрендила?
— С тобой сбрендишь! — заорала Вива, упирая руки в бока, — ты, чучело безголовое! Долго будешь княжну из себя строить?
— Уйди! — из глаз Инги брызнули слезы, и басом рыдая, она села на корточки, прижимаясь спиной к стене.
— Ага! — орала Вива, — сейчас, разогналась и уйду. Убегу, прямо! Может, вообще выгонишь меня? Все лучше, чем видеть, как ты тут свое горе лелеешь. Ах, я бедная, несчастная, ах, со мной трагедии!
— Да! Трагедии! И я…
— Закрой рот! Глаза б мои не видели, как упиваешься собой. Эгоистка! Вся в мать свою Зойку! Да что ж мне наказание такое, одни бабы и как на подбор — куры курами! Господи, хоть послал бы вместо этих каракатиц мне сына, или внука, чтоб мужественный, красивый, заботливый! Чтоб не мне вокруг бегать, приседать, а вокруг меня чтоб! Так нет же! Вот уж наказал, так наказал!
— Ба, — уже испуганно сказала Инга, глядя на пылающее лицо и яростные глаза. Встала и тут же присела обратно, пискнув, когда об стену с грохотом и звоном разбилась пузатая фарфоровая ваза, старинная, между прочим, Вивина любимая.
— Завтра, — кричала Вива, — завтра же беру тебе билет и мотай с глаз долой!