Утром она купит ей билет. Пусть девочка встряхнется, как следует. Иногда жужжащий мегаполис полезнее томного, все позволяющего юга. И это лучше, чем жить, сузив свой мир в одну точку и изнемогая от неизвестности, что и как там с Сережей. Пока она еще может оторваться, пока потрясение от сказанной лжи держит ее на расстоянии, пусть увидит другие пути. Хорошо бы она захотела поехать к Зойке. Хотя, что там, сидеть в углу и смотреть, как та поет и прихорашивается для своего Мишеньки?
Но утром Инга внезапно выбрала сама.
— Ба, я поеду к Виолке. Она меня каждый год зовет, квартира у них большая. А маме позвоню, и к ней из Москвы съезжу.
Болтала в кружке ложечкой и Вива с облегчением смотрела, как разгорается на смуглых щеках румянец.
— Вот и чудно. А Петр, ты ему позвонишь?
Девочка пожала плечами. И улыбнулась, морща нос.
— Может быть. Но, главное, ба, я еду не к нему, понимаешь? Захочу — позвоню. А нет, уеду, он и знать не будет.
— Это главное, — согласилась Вива. И откидываясь на спинку стула, сказала секретным шепотом:
— А когда вернешься, у нас с Санычем будет сюрприз. Для нас всех. Сядем, он расскажет.
Инга попробовала выведать, что решать будут, но Вива смеялась и отрицательно качала головой.
Сидя в пустом купе, Инга думала, перебирая воспоминания, о Виве и разговорах с ней, о Петре и его мастерской. О Виолке, которая радостно заорала в телефонную трубку, ну, наконец-то собралась, Инга-копуша! Я тебя встречу, на вокзале!
Не хотела думать о Горчике, но вдруг пришлось. Потому что простая мысль, после очередного приступа тошноты пришла и ударила ее по глупой голове. Она беременна. И это кончается ребенком, даже если кажется — ничего пока не изменилось, наоборот, похудела так, что ключицы эти…
И она не знает, чей это ребенок! Кто отец. Сережа или Петр. И как она теперь выберет путь рядом с Горчиком, если сама наломала дров за пару внезапных дней? Вот тебе, милый друг, детеныш, а чей, и сама не знаю…
Вот во что превратилась ее жертва, ее безоглядное решение — быть с Сереньким, быть с ним целиком, и неважно, к чему приведет их первая ночь. Привела…
Поезд замедлился, тормозя у какой-то станции. Поплыли мимо яркие шишки фонарей, решетки теней на платформе. В коридоре затопали и заговорили люди.
Инга пересела на застеленную койку, улеглась, накидывая на живот простыню. С опаской положила руку поверх полотняных складок, прислушалась. Под ладонью ворочалась легкая тошнота. И ничего больше. Но ей казалось, там внутри, зреет что-то чужое, настойчивое и неумолимое. Ест ее, набираясь сил, чтоб все изменить.
Фонарь за окном цепкими пальцами-лучами пролезал через ресницы. Инга зажмурилась. Даже и кинуться в воспоминания ей нельзя. Так сильно еще они болят, все-все. От первого, когда вышел из-за камней, крича ей обидные слова. До последнего, заключенного в неровные строчки записки, в которой — я люблю тебя Инга и всегда буду ляля моя кукла моя золотая…
Она положила руку на глаза, придавливая. Под веками вместо яркого света расплылись черные и красные пятна.
— Ну, ты и вляпалась. Михайлова Инга…
Засыпала, настороженно через дрему слушая, как шаги приближаются и минуют ее тайное убежище, подаренное толстой, все вдруг понимающей проводницей, спасибо ей. А внутри совершался ребенок, еще такой крошечный и совершенно беззащитный перед ее возможным решением, она ведь прикидывала тайно, попросить Виолку, насчет врача. Потому и согласилась поехать без уговоров.
Но сейчас, лежа в купе, сонно подумала, ведь тогда она снова солжет. Себе, о том, будто ничего не было. А оно — было! И еще солжет толстой тетке, которая подарила пустое купе, понимая — ей надо. Вива очень рассердится, если вдруг. Тем более, она знает уже.
Ребенок рос, каждую секунду, совершенно неощутимо, но рос. И Инга заснула, еще не поняв, что в ней растет ее третий путь, убежище от мучительного выбора, связанного с двумя мужчинами.
Перед самой Москвой начался рассвет, серовато-розовый, блеклый, расчерченный множеством тонких столбов с провисшими паутинами проводов. Вдалеке медленно вырастали многоэтажки, и было их несметно, заполнили пыльное окошко доверху. А перед глазами все мелькали столбы.
В коридоре, топая, радостно перекрикивались пассажиры, а уже одетая и собранная Инга вдруг испугалась и затосковала. Наверное, лучше бы вместе с вонючим соседом и химически кудрявой дамой, тоже — переговариваться, сказать, стеснительно тревожась, ох, сто лет не была, непонятно, встретят ли…