Помолчав, Горчик неохотно ответил.
— Они в мае приезжали, с пацанами. У школы крутились, ну им нужно было там, кой-чего (он замялся, и не стал говорить, что обещал подогнать им травку от своего приятеля), а тут ты вышла. И на стадион вы все двинули. В майках, в трусах. Ром стал меня спрашивать, а кто такая, идет отдельно, сбоку. Черненькая.
Он снова сделал еле заметную паузу.
…
Ром тогда присвистнул, прикрывая глаза и ползая ими по невысокой фигуре:
— Нихренасе у телочки доечки, небось, пилится уже со свистом. Люблю таких, они орут классно, ах-ах, Ромчик.
— Михайлову не трожь, — мрачно ответил ему тогда Горчик, и быстро, не думая, продолжил, — я сам ее, она моя телка.
…
— Я и сказал. Чтоб они тебя не задевали.
— И все?
— Что?
У Инги слегка изменился голос. И, сама недоумевая, какого продолжения ждет, она уточнила:
— Только поэтому сказал?
За открытым окном пробежал легкий ветер, смутный край шторы надулся, медленно опадая. Сонный стриж цвикнул, а далеко-далеко шумели на верхнем шоссе машины, и было их слышно, только, когда совсем тишина. Горчик подумал, ну вот, ты же ждал вопроса-то. Хотел, чтоб спросила. Правду сказать хотел. Говори.
Но тут же понял, что правда, настоящая правда, она получается немножко другая и снова сейчас был готов соврать. Да черт и черт, как же жить, если совсем не врешь. И казнясь, но помня о данном обещании, упрямый (как черт упрямый, в отчаянии говорила мать), хмуро ответил:
— Только поэтому.
— А…
Инга будто проснулась, понимая — секретный разговор, наполовину игра, что ее увлекла, закончен. И вокруг все перестало быть сказочным, наверное, это потому что она ужасно соскучилась по Петру, и все тянет время, чтоб оно было занято, хоть чем. Вот, Горчиком. Который сказал Рому и пацанам, что она его баба, ну ладно, девушка, только чтоб не трогали. А не потому что…
— Фу. Жарко тут совсем. Пойдем, да?
Она поднялась, одергивая рубашку. Горчик тоже встал. Прошел к окну, закрыл и задернул штору.
— Свет не включай, — скучно сказала Инга, — так выйдем, я уже вот, у двери.
Она еще ждала, вдруг скажет что, и тут же на себя злилась. И, конечно, была права, что злилась, сравнила тоже, нестерпимо прекрасного Петра, с его широкими плечами, белозубого, интересного, с пацаном, худым и узкоплечим, да еще почти уголовником. Это еще Вива не знает, что они вдруг внезапно каждый день разговаривают и даже прятались в тайном месте с диваном. И хорошо, что не знает, спрашивать не будет подробности. А пугать Ингу Серегой Горчиком и не надо, сама знает — совсем безнадежный пацан. Может быть, потому с ним так легко, что никаких на будущее надежд.
Когда Инга кивнула и ушла в свою калитку, Горчик сунул руки в карманы и вдруг понял, мысленно стукнув себя по дурному лбу. Тогда. Надо ей сказать, что правда, она относилась к маю, и к разговору, одно слово только добавил бы — да, поэтому я Рому так сказал… тогда — поэтому.
Да-а-а, Горчик, ну ты птица-говорун, обругал себя, и ушел, не глядя по сторонам, вниз, на набережную. Найти Сапога и Мишку, узнать, что они там. И может напиться. Все время быстрее пройдет.
11
— А Михалыч, он тогда механиком ходил. Ну, ты знаешь, Михалыча, потом был конной школы директор, в Судаке. Так они раз выловили рыбину, большую. Типа какой-то тунец. И так было им тошно со скуки, пять месяцев уже болтались в морях, что взяли и наклеили тунцу этому плавники. От летучки отрезали. Да покрасили еще. И хвост.
Саныч покрутил в чашке ложечкой, осторожно положил ее на блюдце. Рассмотрел вазочку, чтоб не шерудить в ней пальцем, зацепив, вытащил посыпанную сахаром звездочку — почему-то звездочки нравились ему больше всего. Откусил лучик.
— Фотографий наделали, и самую рыбу выкинули. А картинки привезли, вот, говорят, значит, смотри, Костя, чего выловили было. Костя как увидел, за голову хватается, в крик, вы чего чучелу не сделали или там, в формалин ее? Как же мне теперь описать, то ж неизвестное науке существо! Три дня убивался. Все справочники перерыл. Пока уже Михалыч не пожалел бедную его ученую голову. Рассказал.
— Выжил?
— А? — Саныч с готовностью подставил чашку под носик блестящего чайника, одобрительно глядя на рубиновую струю, исходящую паром.
— Механик ваш, выжил после признания?
— Да что ему. Он всю жизнь такой, чисто пацан, тока б шутки шутить. Царство небесное.
— Не выжил, значит, — Вива налила себе красного чая каркадэ и поморщившись, взялась за виски.
— То давно было. А помер он вот, той зимой, я на похороны ездил. Что, снова голова болит, Валера-янна?