За окном орали птицы, а вдалеке — люди. Тихо гудел кондиционер и Инга, сидя, как надо, радовалась — за него, и что не жарко, и пот не мешает. И что она такая вся — как надо ему, и поэтому легкая, красивая, с правильными руками и верно изогнутой спиной.
— Соломон, когда стал совсем стариком, приказал вести к себе девственниц, чтоб согревали постель и его старые кости. Знаешь, я только с тобой понял, какой он мудрец. Ты совсем ребенок. И одновременно — женщина. И потому в тебе есть удивительная, волшебная сила. Чистая сила чистоты.
— Ты вовсе не старый.
— Молчи, глупая. Тебе не понять. Дело не в годах. Дело в том опыте, что висит на загорбке. Мешает лететь. А ты летаешь без разума, просто потому что ты еще не отягощена. Понимаешь? Да вряд ли.
— Понимаю. Наверное.
— Нет, чудодева. И это как раз хорошо. Понимала бы, пыталась лететь осторожно, и тогда ничего бы не вышло. Есть много женщин, у которых такая же кожа, такая вот крепенькая сильная фигурка. И волосы черные густые, как у тебя, будто такой упрямый жеребенок. Но посади сюда такую вот, отягощенную опытом жизни, познавшую и пережившую страдания, ничего не выйдет. У тебя все — в первый раз.
Он положил кисть и, вытирая руки, подошел, сел рядом, кивком разрешая ей поменять позу, отдохнуть.
— Первое счастье. Первая любовь. И первые настоящие страдания. Думаешь, не видел, как больно тебе было, когда я про жену? Я ведь нарочно говорил, прости. Так надо, чтоб все получилось.
Инга вдруг ощутила себя легкой и — далеко. Удивляясь странному, порхая внутри себя, как бабочка вокруг лампы, открыла рот, уже зная из этого своего состояния, что спросит и даже что он ответит, и заранее грустя, собралась спросить. Ты меня любишь, так складывались слова, что скажет сидящая на постели смуглая девочка. А маленькая, мелькающая над ее головой, уже подсказывала ответ — нет, милая, извини. Или соврет… да-да, люблю, скажет, смеясь, и снова поцелует. Но она будет знать, что это ложь, как игрушка ей — маленькой, чтоб не заплакала. Но все равно не могла удержаться…
— Ты…
Он мягко закрыл ее рот рукой. От пальцев пахло краской, резкий, рабочий запах.
— Молчи. Не надо говорить глупостей. Я старше, намного. Я лучше знаю, как сделать, чтоб нам до самого прощания было с тобой хорошо. Хо-ро-шо, понимаешь?
— Да, — послушно ответила она.
— Тогда еще поработаем.
Он встал. Высокий, широкоплечий, с длинными сильными руками. Не такой, как мальчишка, вон живот все старается втянуть, а потом забывает и тот мягко выпячивается над ремнем старых брюк. И грудь заросла черными курчавыми волосами. Такой взрослый. Немного смешной. И такой любимый.
— Чего улыбаешься? Смешной старый дядька да? Тебе — пацанке. Тебе бы еще с камней нырять, за ракушками. И косточками пуляться, как этот твой мушкетер. Сядь правильно. Скоро спина заболит, знаю. Тогда просто поваляемся, поболтаем.
И она задохнулась от счастья, представляя обещанное. Мысль о Горчике мелькнула, обеспокоив, и правда, не видно его что-то, и исчезла.
Через час они валялись рядом, лежа ели бутерброды. И Петр передавал ей бутылку лимонада, забирал, глотая и вытирая с бороды капли.
— Ты похож на грека, — сказала Инга, садясь и суя на подоконник за штору пакет из-под бутербродов, — правда. А я думаю, зачем борода, а это как в мифах. Там у всех бороды. Такие же курчавые.
— Да, — величественно согласился Петр, — я Одиссей. А ты моя Пенелопа.
— Она его ждала. Я знаю. И кино еще было. Она так долго ждала.
— Думаешь, так не бывает? Это легенда, что есть у многих народов. Про Сольвейг слышала? Она тоже ждала своего Пера, жениха, всю жизнь. Но это все сказки, цыпленок. Мужские сказки, мечты о том, что кто-то будет ждать и значит, где-то есть тихая пристань, куда можно вернуться хоть в конце жизни.
— А если не сказки? — она легла навзничь, кинув руку на пушистый треугольник лобка, а другую согнув под головой.
Петр навис, опираясь на руки, разглядывая ее только прирученную им смелость.
— Ты поразительно хороша. Черная маленькая пантера. Сейчас я наклонюсь еще, и ты меня загрызешь, так?
— Перестань! — смеясь, она отталкивала его лицо, уперлась рукой в грудь. А он, отведя ее руки, навалился сверху, целуя шею.
Туманными глазами Инга видела поверх его волос отошедший край шторы. Подумала, если кто рядом пройдет — увидят. И наплевать. Пусть видят да хоть все.
— Я могу тебя ждать, — сказала. И он замер, дыша ей в грудь и касаясь губами соска.
— Хоть всю жизнь. Хочешь, я поклянусь тебе.