22
У Ромалэ были такие красивые руки, что Инга стеснялась положить на стол свои, поспешно вспоминая о въевшейся под ногти тепличной черной земле и ссадинах на костяшках пальцев. А еще ей было жарко, но и расстегнуться, показывая под распахнутой курткой кофточку с облупившейся молнией, она тоже не решалась.
— Чего не пьешь? — Ром повертел в длинных, смуглых без всякого загара пальцах маленькую кофейную чашку, поднес к губам. И поставил снова, пристально глядя через стол на девочку. Она стесненно нахмурилась и все же подняла руки с колен, взяла свою чашку, следя, чтоб та не задрожала.
В светлом кафе шумела музыка, двери хлопали, впуская крикливых ребят в ярких куртках и модных дубленках. Девушек в пуховых тонких лосинах, заправленных в белые дутые сапожки — и где берут только такие. Знала, конечно, где берут, на базаре, у фарцы, а те покупают у морячья, что ходят в загранрейсы, везут оттуда тюками барахло. То, что подороже, и не барахло вовсе, а вполне хорошие вещи, но уж очень дорогие.
— И где взяла бабки?
Инга быстро поднесла чашку ко рту. Что лучше — сказать или промолчать? Но парень разрешил ее сомнения.
— Горча передал, что ли? Срубил бабла, значит, на стороне?
— Ты что! Он? — она так искренне изумилась, что Ром кивнул в ответ, мол, верю. Но продолжал смотреть с вопросом.
— Это мои. Заработала. И бабушкина зарплата. Ну, так, в-общем, что было.
Покраснела, чувствуя это и злясь на себя. Ром снисходительно оглядел ее турецкую старую курточку, и вместо вопроса тонкие темные брови поднялись, выражая удивление.
— Нихренасе, ты втюрилась, малая. Спиздила у бабки деньги, чтоб малыша своего отмазать?
— Я…
— Ладно, украла.
— Нет. Она сама мне. И вообще, тебе какое дело? Я отдала же бабки… деньги, то есть.
— Не груби, — он откинулся на спинку стула, вытягивая длинные ноги так, что они толкнули под столом Ингины сапожки, — никогда не груби дяде Ромалэ, врубилась?
Почти лежал на стуле, красивый, наглый, с цветущим лицом, и короткими, отлично постриженными волосами. Инга вполне могла понять, почему хмельные барышни в летнем кабаке клеились к одинокому мальчику за дальним столом. Но чтоб сама… эта вот наглость, неприкрытая ничем, напоказ, будто вышел голый и пошел через толпу, расталкивая — эй все, я иду, падайте. И желательно навзничь.
— А ты, правда, цыган? Кличка у тебя такая. Или это имя?
— Нравлюсь? — он весело оскалился, наслаждаясь собой.
— Нет, — честно ответила Инга.
Бережно, чтоб не стукнуть, поставила чашку. Думая, ну вот, сейчас швырнет в нее, сахарницу или свой кофе. Пора пригнуться.
Но наглость Рома берегла его от мелких обид. Такая — непробиваемая совершенно.
— Врешь, — уверенно заявил, и перешел к другой теме, — откуда знала, где искать?
— Сережа сказал. Ну, он даже не понял, что сказал это. Проходили стоянки дайверов, махал там, здоровался. Показал на акваланги, сказал, вот такой себе хочу, в спортмагазине сто раз вертел, у Ромалэ. Когда в Симфе был.
Ром немного подумал. И что-то в расслабленной позе чуть изменилось.
— Угу…. Так ты все магазины обошла, что ли?
— Нет. Я ж с центра начала, с самых больших. Три всего.
Он цыкнул, глотком допил кофе, и лег на стол, кладя подбородок на сложенные кулаки.
— Слышь, Михайлова? (она вздрогнула, Горчик, он так говорил), а ты настырная. И вообще героиня. У самой тряпки чистый хлам, завтра Новый год, тебе, небось, охота в кабачок запулиться, поплясать, шампусика дернуть. А ты вместо этого в своем рванье лазишь, ищешь, кому бабло отдать, за мудака, который тебя бортанул. Н-дааа…
— Я пойду. Ты больше не будешь его трогать? Я же все отдала, что сказал. И не январь ведь. Успела, да?
— Сядь. Сядь, сказал! Пара вопросов есть, к тебе.
Водя глазами, не поднимая головы, следил весело, как потоптавшись у стула, села боком. Тогда выпрямился, снова откидываясь на спинку стула и суя руки в карманы распахнутой дубленки.
— Значит, заработала. Где? И как?
— Да какая тебе…
— Слышь, малая, я тебе сказал?..
Инга тоскливо через его плечо посмотрела на стеклянную дверь. Там за ней — улица, нарядная елка на перекрестке, солнце светит. Ездят машины, люди смеются, праздник.
— Я в теплице работаю, в лесничестве.
— Ясенько. Вопрос второй. Ты, говорят, голенькая любишь позировать? А? Всяким заезжим художничкам? Да не стремайся. И кулаки не крути, о, засопела как. Не боись, пошутил, то не сплетни, я журнал видел.
— Что? Какой журнал?
Ром осклабился, довольный, ползал глазами по застегнутой куртке. И снова уставился в пылающее лицо, вцепился, будто клещами.