Немигающий взгляд «Ангела» фокусируется на его лице. Инокентий поспешил отвести глаза, чтобы не видеть эти чистые, сверхнормальные радужки.
— Повтори, — потребовал «Ангел».
— Я — Судия.
«Ангел» швырнул листки на пол и начал ходить кругами, схватившись за голову. Инокентия замутило, и он закрыл глаза.
— Ты не врёшь.
Инокентий услышал, как «Ангел» подвинул стул к нему поближе. Сел. Запахло миррой и лежалыми яблоками.
— Но знаешь ли ты, кто такой Судия?
Инокентий открыл рот, но не издал и звука.
— Нет, — обронил, наконец, он, только чтобы выбраться из тугодумной пустоты в голове.
— А я скажу. Это тот, кто судит. — «Ангел» разразился металлическим смехом. Всё очевидное кажется ему смешным. — Капкан… силки… ловушка! Ловушка! — как ребёнок он радуется, что вспомнил подходящее слово. В мире, где всё слишком сложно, радоваться можно только мелочам. Они чисты в своей простоте и не имеют привкуса. — Это ловушка, Судия. Не суди, и не судимым будешь. Так говорят в народе.
«Почему у него не пахнет изо рта? Ничем…»
— Зачем ты пришёл ко мне, Судия? — мягко, почти ласково спросил «Ангел».
— За местью, — услышал Инокентий свой суховатый ответ.
— Это не совсем правда. Это… твоё понимание.
Подскочив на ноги, «Ангел» схватил свой стул. Инокентий улавливает глухой удар и треск дерева. Приоткрыв глаз, он видит, как лицо безумца озарила внезапная догадка.
— Это они прислали тебя? Зачем?!
— Покарать виновного, — тоном Йишмаэля ответил Инокентий.
— Все виновны. Различна только степень вины. — «Ангел» неожиданно упал на колени. На его глазах засияли слезы. Его грудь сотрясалась в беззвучных рыданиях. Этот гигант в человеческом теле виновен. — Я расскажу тебе. Я расскажу тебе, Судия.
«Ангел» пополз за листочками. Инокентий услышал, как он ставит стул на место, садится и раскладывает их на коленях.
— Ты прости, что по бумажке. Там… — в Гоголевке, — я осознал, что мыслей у меня слишком, много мусора, много важного, но бесполезного для определённого момента…
Он прочистил горло и начал читать нараспев:
— «Здравствуй, кем бы ты ни был. Перед твоими глазами проносится вся моя жизнь — или, по крайней мере, осмысленная её часть. Для того, чтобы вывести эти мысли, я измарал тысячи листов бумаги… Признаюсь, друг (можно, я буду называть тебя другом? Если нет, мысленно подменяй это слово, каким захочешь), идея дистиллировать мою истину, вычленить из неё самое главное, возникла не сразу. Однажды глянув на эту кипу, я понял, что должен как-то мотивировать читателя взяться за мой труд. Но когда последняя точка легла на бумагу, подобно гире, уравновешивающей все предыдущие знаки, я понял: это было подсознательное желание отделить семена от плевел.
Где, друг, ты начинаешь мыслить? На кухне, готовя горячий ужин? Облегчаясь в сортире? Запершись в чулане от внешнего мира? Или когда спишь на уроках? А при каких обстоятельствах? Я начал мыслить, когда пьяная мать избивала меня, девятнадцатилетнего. Раньше я воспринимал её побои как справедливость… кару за мелкие детские грешки. Когда она избивала меня в те недели, когда я вёл праведную даже для ребёнка жизнь, я выдумывал причины, почему она это делает, или воображал себе, что она делает это, потому что наказание за предыдущий грех оказалось недостаточным. Но тогда, в девятнадцать лет, закрываясь рукой от её бутылки, я впервые задался вопросом «почему». Мозг привычно подобрал оправдание — накануне я занимался первым сексом, — но вдруг я понял, что она никак не могла об этом знать. Тело само уворачивалось от её кулаков — о, в него вбили все приёмчики моей матушки! — а я оборачивался на мою жизнь и понимал, что о львиной доле прегрешений она не знала и знать не могла. Мысль эта ожгла меня как кнут. Тогда я впервые сделал то, что мысленно отрабатывал годами: провёл контрудар и повалил её на грязный, неделями не мытый пол. Помнится, меня удивило, как легко это вышло. Она была удивлена не меньше меня. Её поросячьи глазки стали наполовину менее мутными. В них блеснул… позже я понял, страх, но не тогда. Я спросил, «почему?». Почему ты избиваешь меня? О-о, ожидал многое, я бы даже не удивился, если бы она сказала, что я приёмыш. Но она расплакалась.
ОНА БЕСПОМОЩНО РАЗРЕВЕЛАСЬ, ВЫТИРАЯ СЛЕЗЫ ГРЕБАНОЙ ГРЯЗЬЮ С ПОЛА!
Тварь ныла и извивалась в предчувствии ответных побоев… эта тварь думала, что я буду мстить. Она требовала, она умоляла, она говорила, что я достаточно взрослый… Когда до меня дошло, что́ она от меня хочет, я в ужасе отшатнулся… избить родную мать… её тело содрогалось от страха, когда она изрыгала эти мерзости… она даже от порезанного пальца визжит как свинья…