Похититель вглядывался в фасеточные капли, что разлетались от реки лилиного почти монолога, и видел в них отзвуки потаённых переживаний, столь обрывочные и размытые, что их приходилось додумывать. Он нырял в сумрачные омуты её жизни, а точней, её собственного осмысления собственной жизни. Его опутывали водоросли страхов, и Похититель, ускользая от них и беспрестанно поглядывая наверх, чтобы не потерять ориентира, увидел грязный, измученный лучик, к которому Лиля тянулась почти с тех самых пор, как обрела сознание.
Но вот вода мало-помалу очищалась, подпуская заезжую рыбёшку к поцарапанной скорлупе из почерневшего хрусталя. Внутри него билось стойкое и нежное сердце. Он протянул руку, и скорлупа поддалась, мягко обволакивая пальцы податливой плазмой. Сердце вздрогнуло в его ладони но, не выдержав шелковистого напора, растаяло. Оно было на вкус как дикий мёд с привкусом подпорченного яблока.
Похититель открыл глаза и увидел даму из средневековой гравюры, которая воплотилась прямо у него в объятьях. Её взгляд обещал ночь из огня, изысканных сладостей и алмазов.
— Что бы это ни было, это требует обсуждения в твоём номере, — выдохнул он и заткнул её, уже молчавшую, проникновенным поцелуем…
Никто бы на его месте не добился этого поцелуя. Бесчисленные тысячи более умных и красивых пользовались методами Похитителя по наитию или даже знанию, но не приближались к женским сердцам ни на шаг. Не нужны здесь ни ум, ни внешность. Нужно что-то ещё. И Похититель воплощается именно в этом что-то ещё.
Чёрный камень, чёрные сердца. Экспонат
Утро Алан встретил в её объятьях — да таких, что выбираться пришлось силой. Он сел на пухлом белом матрасе, свесил ноги на пол, потянулся и, зевнув с непосредственностью кошки, разлепил глаза. Стомефи смотрел прямо на него и не моргал.
— Чтоб тебя! — вскрикнул Алан, чуть не подпрыгнув на месте.
— И тебя с добрым утром, — дружелюбно ответил бизнесмен. Он сидел на стуле, заложив ногу на ногу и катая во рту леденец.
Странник запоздало прикрылся краем одеяла и бросил:
— Какого хрена ты здесь делаешь?
— Я? — удивился Стомефи. — В отличие от тебя, я понял, что Лиля мертва.
— Чего?!
Алан прошёлся рукой по Лиле, но она не отреагировала. Он грубо затряс её, но тщетно. Он с силой ударил её по плечу, но… нет.
— Мог бы пульс проверить, или зеркальцем к носу, чтоб как в фильмах.
— Заткнись! Что происходит?!
— Для начала сядь, — посоветовал бизнесмен. Алан сел, не заметив в истерике, что подскочил на ноги. — В последнее время наша Лиля была не в ладах с кардиологией. Встреча с таким подающим надежды Аспектом просто не могла не сказаться на её самочувствии.
Алан не сводил глаз с дамы сегодняшней ночи. Она казалась такой живой, такой цветущей. Негромко позови её, и…
— Ты меня слушаешь?
— Д-да…
Бизнесмен покачал головой.
— Будем считать, что ты прошёл мою маленькую проверку. Не переживай, потеря Иткиной никак на тебе не скажется.
— Какой Иткиной?
Стомефи нахмурился, но тут же сообразил, что к чему:
— Она не назвалась тебе девичьей фамилией… Интересно. Тогда, полагаю, опасаться кое-кого тебе придётся. Бывшего мужа.
— Вот даже как, — проговорил Алан.
— Неделю назад его выпустили из «Белого дельфина», где он мотал пожизненное. По амнистии. Всегда поражала изощрённость России в празднованиях собственных юбилеев… Будь начеку. Ему доводилось убивать людей намного более родных, нежели очередной случайный любовник жёнушки.
— Случайный… — расстроенным попугаем повторил Алан.
Стомефи встал и бесцеремонно потянул его за собой.
— А ну, поднимайся! Ты в шаге от того, чтобы избавиться от меня, Чернокаменска и своего долга. Умойся, оденься. Жду в коридоре. А вы, — обернулся он на звук открывающейся двери, — приберитесь здесь, пожалуйста.
В номер зашли два человека с каменными лицами, носилками и мешком для трупов. Алан чуть ли не бегом поспешил в ванну. При всём своём здоровом любопытстве кое-какие вещи он предпочитал не видеть.
На раковине розовели признаки женского присутствия — какие-то кремы, скрабы, масла. Один тюбик Лиля забыла закрыть, явно рассчитывая, что скоро им воспользуется. Алан расшвырял всю косметику на пол и упёрся взглядом в замызганное зеркало.
Надо же.
На лице уже проступила неряшливая растительность. Сколько он провёл в этой кошмарной гостинице? Алан напряг память, но все его воспоминания сливались в экспрессионистское марево, а художника, готового хоть часами разъяснять заложенные смыслы, поблизости не было… Стомефи?