Постепенно оба успокаивались. У Бориса появилась уверенность, что Инка выздоровеет и все будет хорошо. Антон Семенович окончательно оправился от волнения:
— Рассказывай, Егоров, все по порядку.
Борис достал записную книжку с адресом:
— Вот, читайте.
Антон Семенович моментально пробежал глазами текст телеграммы. Ему не терпелось узнать главное:
— Ну, и ты отправил уже телеграмму? Отправил или нет?
— Нет, Антон Семенович, я к вам прибежал. Подумал, вдруг у Климова важное дело в Москве, а тут телеграмма такая.
Учитель легонько обнял Бориса и с улыбкой сказал:
— Правильно, не надо спешить. Сейчас мы начнем с тобой действовать и наведем в этом мире равновесие.
ДОКТОР ЕГОРОВА
Прежде всего, они пошли звонить в «Скорую», чтобы узнать, в какой больнице находится Инка. Оказалось, в той самой, где работала мама Бориса. Больница располагалась в сосновом бору, на окраине города, но Борис знал короткий путь, так как ему нередко приходилось встречать маму. Не прошло и часа, как они уже наводили справку о состоянии больной Климовой Октябрины, пятнадцати лет. Совсем юная регистраторша приоткрыла окошечко и бесстрастным голосом сообщила: состояние средней тяжести, температура 38,8°. И окошечко с белоснежной шторкой захлопнулось. Больше ничего узнать не удалось.
Тогда Борис предложил:
— Идемте, Антон Семенович, к маме, здесь недалеко, через отделение. Там все знают меня. Ее быстро вызовут.
Но Зою Михайловну пришлось ждать — была занята. Наконец, она появилась в конце коридора. На ней было все белое: халат, шапочка, лодочки-туфли,— шел строгий доктор Егорова, и Борис втайне побаивался ее. У него возникло такое чувство, которое испытывают все дети при виде белого халата. Но вот доктор Егорова подошла, улыбнулась и сделалась опять его голубой мамой. Она не смутилась и не удивилась, увидев сына с Антоном Семеновичем. Она, может быть, даже ждала их прихода и, усадив в мягкие кресла, стала рассказывать.
У Инки оказались застуженными голосовые связки, это опасно, состояние было тяжелое, готовили операционную, но обошлось. Теперь состояние средней тяжести.
— А что Анна Семеновна? — осведомился учитель.
— Анечку оставили пока дежурить. Впрочем, вы можете увидеть ее.
Пока шел разговор, непонятное беспокойство не покидало Бориса. Он наблюдал украдкой за Антоном Семеновичем, стараясь уловить перемены в его лице. Учитель был спокоен, внимателен, обходителен. Но ведь только недавно — такое волнение: «Что с мамой?»
А между тем мама накинула на плечи пальто и прямо в туфельках повела их к корпусу, где лежит Инка. Мама шла легко и быстро, почти бегом. Антон Семенович и Борис едва успевали за ней.
Вот и служебный вход. Доктор Егорова сказала:
— Ожидайте. А я побуду возле девочки,— и ушла, неслышно ступая по коридору, даже не верилось, что эти самые каблучки только что звонко цокали по асфальту.
Инкина мама была в полосатом больничном халате, широком и длинном не по росту, в шлепанцах. Растерянная и простоволосая, больше походила на девочку-подростка, чем на ту элегантную маленькую женщину, какой видел ее Борис однажды в воскресенье. Она заговорила быстро.
— Боренька, отправил телеграмму? Нет? Ну и хорошо. Я погорячилась, конечно. Антон, подежурь у нас, пожалуйста. Дима должен попозднее позвонить. Придумай что-нибудь. Только мне так страшно без него.
Антон Семенович успокаивал Анну Семеновну, даже улыбнуться заставил: «Ох, и набаловал тебя мой друг, Анюта». Анна Семеновна, наскоро поблагодарив, ушла снова к дочери, а минут через десять вышла Зоя Михайловна. Они опять были втроем в маленькой служебной комнатке. Неожиданно для себя Борис сказал:
— Мам, можно, мы обождем тебя? Скоро твое дежурство кончается,— и понял по маминому взгляду: нелепость сказал. Ей, видимо, стало неловко за своего взрослого сына, голос у нее чуть виноватый, но твердый:
— Во-первых, Борис, ты не вправе распоряжаться временем своего учителя. Во-вторых, за полтора часа ты должен выучить уроки. И, в-третьих, Боренька, я, видимо, не приду ночевать.— Мама перехватила встревоженный взгляд Антона Семеновича:
— Да, из-за девочки. Ночь будет трудная. Я сейчас слушала ее. Хрипы в легких, подключается пневмония. Не понимаю, где она могла так застудиться.
Мама рассуждала серьезно и спокойно. То, что было сказано «во-первых» и «во-вторых», отступило сразу и сделалось несущественным. Осталось только «в-третьих».
— Так, может, вызвать все же Дмитрия Ильича? — неуверенно спросил Антон Семенович.— Анечка так теряется, совсем не умеет переносить трудностей.