Инка заулыбалась удивленно: она сразу подружилась с ребятами, да и как знакомиться, если сам он только что их отпустил?
Но Антон Семенович продолжал:
— Что ты знаешь о ребятах? Кто с кем сидит и как учится — этого мало, Климова. Вот скажи: куда спешит по субботам Кочубей? О чем грустит Долганова? Почему хитрит Топорков? Не знаешь? Не знаешь...
Инкины глаза округлились. Она слушала и уже понимала учителя. Одевшись, они вышли на улицу и направились к одноклассникам.
У Кочубеев было шумно и весело. Четверо круглолицых, чернобровых, еще румяных от мороза малышей (Костя только что привел братишек из детского сада — вот, значит, куда он торопился по субботам) облепили Антона Семеновича: двое повисли на руках, двое держались за ноги.
— Боже мой, дайте человеку раздеться. Волик, Толик, Игорь, Славик...— мать Кости, опрятная, ласковая, такая домашняя, суетилась вокруг компании.
Когда малыши нарадовались встрече, Антон Семенович дал каждому по новой игрушке и усадил всех за стол, на котором уже румянились вкусные коржики.
— А у нас, Оксана Даниловна, новенькая. Знакомьтесь. Кстати, дочь моего давнего друга!
— Очень хорошо, девочка. Тебе понравится наш класс,— разговаривая, хозяйка разливала чай и подсовывала гостям хрустящие коржики.— Да, Антон Семенович, отец наш на следующей неделе обязательно сводит ребят в цех, а сейчас делегация на заводе из-за рубежа, занят очень.
В это время на пороге появился сам хозяин, широкобровый, крупный, улыбчивый.
— Кто сказал, что я занят? — пробасил он.— Оксана Даниловна? Ну, ей прощается, она ведь единственная дивчина в нашей семье...
Он протянул руку учителю, как старому знакомому, потрепал малышей и, попивая чай, стал рассказывать, «як хлопцы его бригады» согласились взять шефство над школьниками. Рассказывал Кочубей с юмором, пересыпая русскую речь украинскими словечками. Инка заметила, что Костя несколько раз во время чаепития выходил на кухню помогать матери, хотя она не звала его. Да, с такой детворой нужен надежный помощник.
— Уж не думаешь ли ты, что мы в каждом доме будем угощаться? — спросил Антон Семенович, когда они вышли от гостей.
— Что вы, я больше не хочу,— весело отозвалась Инка.
У Долгановых дверь открыла сама Катюня. Она стояла такая растерянная и виноватая, словно ее уличили в чем-то постыдном. После прогулки на свежем воздухе был особенно удушлив запах табака и водки, царивший в квартире Долгановых. У Инки даже заслезились глаза. Вот почему такая бледная Катюня.
Антон Семенович взглянул на приоткрытую в спальню дверь. Катя поняла этот взгляд:
— Спит она. А с ним бесполезно разговаривать.
Только теперь Инка заметила, что у косяка двери, лицом к стене, стоит сам Долганов. Видимо, стоит давно, в пьяном полусне, и инстинктивно, чтобы не упасть, держится за косяк руками. Когда руки слабнут, он вздрагивает сначала головой, потом всем телом и снова напрягает их, растопырив пальцы, как щупальцы. Инке делается жутко, к горлу подкатывает тошнота.
Антон Семенович привлекает к себе Катюню.
— Вот что, Долганова, скажу тебе: хватит! Хватит с ними нянчиться. Надо о себе подумать, в интернат пойдешь.
— Хорошо, Антон Семенович, я, наверное, соглашусь. Только вы еще разок с мамой, пожалуйста...
— Поговорю. А сейчас пойдем на воздух, погуляем.
— Обязательно погуляю, Антон Семенович. Только квартиру приберу. И они пускай заснут...
— Заходи завтра пораньше,— шепнула Инка, чувствуя свою вину перед подружкой.
Расстроенные, они вышли на улицу.
Так вот почему Катя не приглашала к себе домой. Ей бывает, наверное, совсем плохо. Но она никогда не жалуется, наоборот, всегда готова прийти кому-то на помощь. Инке сделалось совестно за свое благополучие. Она сказала об этом учителю.
— Еще что придумала! — возмутился Антон Семенович.— Слово-то какое нашла: благополучие... Счастье это, и за него дорого заплачено, ты это знаешь, Климова.
— А Катюня... разве она виновата? Разве она в ответе за отца?
Когда Антон Семенович нервничал, он начинал искать в карманах сигареты, хотя давно не курил и в карманах пусто. Но, видимо, мужчин успокаивают даже эти движения. У Инкиного отца тоже такая же привычка.
— Конечно, в интернат Катя не пойдет... Зря я с ней так категорично. А вот если отца принудительно устроить в лечебницу, мать еще можно спасти, она с горя запила. Ладно, что-нибудь придумаем!— заключил он, чтобы поднять Инке настроение.
— И много у нас в классе...— Инка не решилась употребить слово «таких».
— Есть еще один. Другого типа. Пьет, но не напивается. Лжет. Скандалит. «Дергает» семью.