Простая, милая Наташа... Ее не просто любили, ее обожали, и каждому, особенно девочкам, хотелось сказать, чем привлекательна для него эта героиня. Но тут вышел на круг Алик Чолмоныев из параллельного восьмого класса и виновато сказал:
— А мне не нравится Ростова. У нее все одна любовь на уме. А больше ничего она не делает.
Некоторое время в зале было тихо. Потом кто-то возмутился:
— А время? Время какое было... Что делать, особенно женщине?
— Что делать? — не растерялся Алик.— Спроси у Чернышевского. У Тургенева спроси: Елена продолжает дело Инсарова.
Высказался — и ушел на свое место. И тут... что тут началось! Ребята один за другим выскакивали на круг: одни ругали Наташу за бездеятельность, безыдейность, ветреность и даже неверность; другие защищали за доброту, искренность, любовь к людям,— равнодушных не было! Вот, оказывается, ради чего был задуман диспут, именно диспут, а не разговор. И я увлеклась проблемой, которая час назад для меня не существовала. Мне понравилась литературная игра в «обвинителей» и «защитников».
Когда все высказались и страсти улеглись, председатель объявил: «Прошу встать Александра Чолмоныева»...
Началось самое интересное. «Поэта» могли разбить в пух и прах, не делая скидки на возраст. Это и было «боевое крещение». Если он выдерживал и приходил на следующее занятие, его торжественно принимали в члены клуба. До этого считали просто вольнослушателем. Так записано в уставе ЛКС.
Так вот, Алик вышел на круг, маленький и решительный, обвел зал чуть раскосыми глазами, закатал трубочкой тетрадку, облизнул сухие губы и начал читать.
У него своеобразные стихи. Каждая четвертая строка кончается так, как начинается первая. Читает он монотонно, как все поэты, чуточку нараспев. Слушать его приятно, хотя и есть в речи характерный для алтайцев акцент. Критиковали его безжалостно, а он все равно читал о девушке, нежной, словно рассвет в горах, и о бледнолицых ирисах Алтая, и о белой черемухе, которая в горах почему-то не пахнет, и о родном Горно-Алтайске.
Мне просто повезло, Дик, что я могу раз в месяц приходить сюда и слушать, слушать... А может, и самой выдержать «боевое крещение»?
Я не заметила, как пролетели два часа. Только об этом завтра. У меня слипаются глаза, Дик. Спокойной ночи.
Инка».
ПОКА ШЛО ЗАНЯТИЕ КЛУБА...
Борис только дома вспомнил, что он сегодня дежурный, а класс не убрал. И он даже обрадовался возможности вернуться в школу: может, Антон Семенович еще не ушел.
Ему повезло. Учитель составлял карточки контрольного опроса. Одобрительно кивнув Борису, он продолжал работу, а дежурный приступил к своим обязанностям: поднял стулья, набрал полное ведро воды и начал вдохновенно тереть шваброй пол, предвкушая прогулку с учителем.
Но по коридору вдруг пронесся топот ног, послышалась возня за дверью, и на пороге появились Валерка и Костя, тянувшие в класс упирающуюся Катю. Та в чем-то сомневалась:
— Может, не надо, а, мальчики? Вдруг опять напрасно?
Учитель обрадовался ребятам:
— Ну, проходите, проходите в класс. Чего всполошились?
Валерка подтолкнул к учительскому столу Катю и сообщил:
— Антон Семеныч, у нас открытие!
— Да не открытие, а пока только гипотеза,— поправил Костя.
— Подумаешь, не так выразился. Долганова же сказала, у нее ин-ту-иция!..
Говоря это, Валерка «нечаянно» споткнулся о ведро. Вода выплеснулась на ботинки Борису (он отжимал в это время тряпку), а прислоненная к ведру швабра упала, стукнув самого Валерку по лбу. Все засмеялись, а Борис посочувствовал:
— Больно? Не швабра, а бумеранг, правда, Топорков?
Задетый за живое, Валерка готов был обрушить на Бориса оскорбления из другого «словаря», но помешала Катя:
— Ой, мальчики, как вы смешно тряпку выкручиваете! Слева направо... Да это же неудобно. И вода остается. Вот, смотрите, как надо,— и она легко прополоскала взятую у Бориса тряпку, отжала, набросила на швабру и быстро вытерла воду, продолжая командовать:
— Мальчики, ставьте парты скорей, а то сесть некуда.
Валерка и Костя поставили на вымытую часть класса парты и сели за них. Борис уже без всякого энтузиазма заканчивал уборку, прислушиваясь к разговору одноклассников, но не вникая в него.
— Ну, рассказывайте,— обратился учитель к мальчикам, но те отказались:
— Пусть лучше Катя, это ее исследования...
Катя уже успокоилась и говорила обстоятельно, как отвечала урок. Лишь глаза выдавали ее волнение: