— Шить. Вязать. Готовить,— убежденно продолжал Алик.— Женщина должна...
Тут я не выдержала и рассмеялась над его непоследовательностью.
— Ты же... Ты же...— я не могла говорить от смеха,— ты сам ругал за это Наташу...
— Ой, как хорошо ты смеешься, Октябрина,— так непосредственно обрадовался Алик, что я смутилась.— Мой друг так смеется. Как зальется — птицы вокруг него собираются. Не веришь? Клянусь горами... А что касается Ростовой... зачем снова о ней? Давай о другом.
Чтобы изменить направление разговора, я спросила Алика, может ли он что-нибудь почитать мне. Он охотно согласился. Это были хорошие стихи, Дик.
Я так и сказала:
— Алик, ты будешь поэтом. Ты уже сейчас поэт.
Алик изумился:
— Зачем, Октябрина? Настоящий поэт... это... когда каждая строчка — открытие. А я ничего нового не открываю.
Я даже пошла быстрее: это он хорошо сказал. Почему я никогда не задумывалась над смыслом стихов? Алик, не зная моей привычки, понял все по-другому.
— Ты торопишься, Октябрина? Я надоел тебе своей болтовней?
— Ну что ты, Алик? Мне интересно очень. Расскажи, пожалуйста, о себе.
— Спасибо, только в другой раз. А ты о себе, ладно? А то все расскажем сразу — и говорить будет не о чем. До свиданья, Октябрина,— Алик протянул мне твердую смуглую ладонь, и я с удовольствием ответила на его рукопожатие. Ему, видимо, тоже хотелось побыть одному. А мне было просто необходимо встретиться с моим Диком.
СМЯТЕНИЕ
Могут ли дружить учитель и ученик? По этому вопросу в восьмом «А» не было разногласий, наоборот, мнение было единым: нет, не могут! Одни — стеснялись, другие — боялись, третьи — считали себя недостойными такой дружбы, четвертые — просто не верили. Но ребята все же завидовали Борису, когда видели его рядом с Антоном Семеновичем где-нибудь вне школы, гуляющим «на равных».
В последнее время учитель явно озабочен: меньше шутит, обычно шумный, общительный, стремится к уединению. Это заметили ребята:
— Что с ним, Борька? — Борису и радостно, и тревожно, что спрашивают именно у него, но сам он уже около месяца «не видит» Антона Семеновича, то есть видит его только в школе.
Антон Семенович словно забыл про существование Бориса, а Борису так трудно одному. Вот и сейчас он думает: зайти или не зайти к учителю? Что, собственно говоря, случилось? Стал меньше обращать внимания, не приглашает к себе. Ну и что? Друзья сами заходят. Борис ухватился за эту мысль и направился к школе: свет в кабинете математики, наверное, Антон Семенович контрольные проверяет. Сейчас Борис поможет ему, они часто это делали вместе. Интересно наблюдать за учителем в такие минуты. Словно не листочки с контрольными перед ним, а живые люди, с которыми он разговаривает, хмурится, огорчается, радуется.
— Ах, Топорков, Топорков! Списывать с головой надо...
— Ну, Долганова... уверенней будь в себе, девочка.
— Верно, Кочубей. Так тоже можно решить. Пожалуй, даже интересней!
Борис всегда с нетерпением ждал, когда Антон Семенович возьмет в руки его работу.
— Самая заурядная пятерка, Егоров. Никакого риска, понимаешь?
И они начинали «рисковать». Только постукивал мел по доске. Обычно сдержанный, немногословный, учитель возбуждался. Оба увлеченно спорили, доказывая преимущества своего варианта. Хорошо бывает Борису в такие минуты!
Не доходя до двери, он понял, что учитель не один. Остановился. Прислушался.
— Сама-то, как думаешь, Аня?
Молчание.
Через некоторое время:
— Ох, не знаю, Антон. Сколько раз соблазняла нас эта переменчивая надежда. Прошу тебя, ничего не говори ему пока. Не надо бередить его душу.
— Хорошо, не буду говорить до полной ясности. И все же я верю.
Борису неудобно было подслушивать. Он попятился назад тихонько, как вор, оступился и чуть не свалился с лестницы. Стремглав пролетел по коридору и выскочил на улицу. Возле школы едва не сшиб девчонку, которая перебирала ногами в валенках и дышала на озябшие руки через варежки: ее волосы, брови, ресницы — все покрылось инеем. Борис не сразу узнал новенькую.