— Замечательно! Просто замечательно! Всё складывается как нельзя лучше. Ведьму даже не пришлось уламывать, она сама согласилась нам помочь. Конечно, пособники дьявола, не лучшая компания для благочестивых душ, но Господь защитит своих слуг от происков лукавого. — Он перекрестился, и на его физиономии появилось блаженное выражение. — Сеньор, представляете, что будет, когда мы выполним поручение его преосвященства и привезём амулет! — жмурясь как кот на солнышке, коротышка восторженно затряс головой. — Сеньор, тогда вам простятся все ваши грехи, да и мне кое-что перепадёт от милостей его преосвященства! Может быть, нас даже назначат возглавить отделение ордена на новых территориях, — размечтался он. — Уж я заставлю еретиков Эдайна принять истинную веру или от края до края умою кровью этот вертеп разврата! Но первым делом я сожгу всех этих проклятых пособниц дьявола!
Де Фокс вздрогнул, и нож со звоном упал на пол. «Да уж! Жечь беспомощных женщин — это вы умеете! — На его лице появилось горькое выражение. — Сначала залили кровью мою родную Кастилию, а теперь то же самое хотят сделать с Эдайном. Господи! Отчего негодяи всегда умудряются испоганить даже самое благое дело?!»
Поняв, что сболтнул лишнее, приор покосился на своего молчаливого собеседника.
— Ну ладно, сеньор, я пойду…
Он попятился к выходу и еле успел захлопнуть за собой дверь; брошенный в него нож вонзился с такой силой, что его лезвие почти полностью ушло в дерево.
«Прости, родная!.. Прости, моя девочка!» — де Фокс смахнул слёзы и, прерывисто вздохнув, схватился за графин с вином. Помимо его воли в памяти снова всплыли огромные тёмные глаза на изуродованном полубезумном лице. Такой он увидел свою невесту в тюрьме, когда ему разрешили её навестить.
Несмотря на уплаченные огромные деньги, де Фокса даже близко не подпустили к девушке. Его любимую как дикого зверя держали в железной клетке и, судя по виду, жестоко пытали. Вместо цветущей красавицы его глазам предстало жуткое существо, мало чем похожее на человека. Часть волос девушки была сорвана с головы, а тело покрывали жуткие гноящиеся язвы, запах которых был совершенно невыносим.
Несмотря на невменяемое состояние, Вероника узнала его и заплакала, а затем, вцепившись изуродованными пальцами в прутья решетки, дико закричала, умоляя его о спасении.
Что произошло дальше, де Фокс не помнил. Он дрался как бешеный, но ему не удалось пробиться к девушке. Единственно, что навсегда отпечаталось в его памяти, когда стражники волокли его к выходу — он увидел, как Вероника опустилась на пол клетки и, подняв голову, с отчаяньем завыла…
Удушливой волной взметнулась ярость, и молодой человек бросился вон из комнаты, не в силах выдержать её напор. Отшвыривая встречных на своём пути, он выскочил на улицу, щедро залитую солнцем, и бросился к конюшне.
Сонно копошащиеся конюхи шарахнулись в сторону, когда граф, прижимаясь к гриве вороного, с диким воплем вылетел из распахнутых ворот. Куры оказались менее поворотливы, и трактирщица долго не могла успокоиться, выкрикивая ему вслед все известные ей ругательства, а она их знала немало, благодаря участию в военных кампаниях своей госпожи.
Глава 11
Новоявленные Ганзель и Грета на прогулке
Чтобы не терять время и деньги, Юлиан и Цветанка решили прогуляться до лесочка, где после нападения разбойников были припрятаны их походные вещи. Некоторое время они шагали молча. Несмотря на слова ведьмы, девушка до сих пор чувствовала себя не в своей тарелке. Она прокручивала в уме воспоминания детства и её всё больше одолевали сомнения: слишком уж Миланика отличалась от остальных женщин, что жили в Ладуни. И дело было не столько в её необычной внешности и повадках — к счастью род Медуницы были многочисленным родом, и сельчане вели себя миролюбиво — самые её странности, о которых не знал даже Ивин, начинались тогда, когда он уезжал по делам, и она оставалась одна с детьми.
Вот тут-то с неё и слетала маска образцовой хозяйки. Нарядившись, как богатая дама, Миланика целыми днями слонялась по дому и тихо вздыхала или, смеясь и кокетничая, разговаривала с невидимыми собеседниками. Правда, когда дети подросли, это случалось всё реже и реже. Теперь, в отсутствие отца, она учила их танцам и тому, что называла хорошими манерами; а ещё она рассказывала им страшные сказки о мертвецах-кровопийцах, но чаще всего они были о злой королеве-колдунье, которая не любила свою дочь и всячески измывалась над ней и своими несчастными подданными. Рассказывая о ней, Миланика горько плакала, и дети начинали хныкать вслед за ней. Но как только начинался хоровой плач, она сразу же утирала слёзы и, тормоша малышей, затевала весёлые игры, и вскоре по всему дому звенел заливистый детский смех.