Я купила платье. На свою голову. И вот теперь ждала, что Лили заметит и станет меня высмеивать. И она действительно бросила на меня крайне удивлённый взгляд и даже чуть не оступилась на лестнице. Но ничего не сказала. Только всю дорогу в карете посматривала подозрительно. Хорошо, я быстро спраталась в пальто – но предательское кружево и цветной край подола это не спасало от внимания моей воспитанницы.
Королевский театр блистал огнями. Гирлянды их увешивали даже деревья с шарообразными кронами по обе стороны от подъездной аллеи.
Моё волнение подскочило до непереносимого градуса.
А может, зря я себя накручиваю? Может, он и вовсе не приедет. Или приедет, но не обратит на меня внимания. Он же отворачивался от меня в каждую нашу встречу за последние недели.
Да и вообще – это ведь такой длинный срок для инкуба! Наверняка он уже нашёл себе альтернативный десерт.
Вот эта последняя мысль придала мне решимости и даже какой-то злости. Ничего страшного не случится. Сопровожу Лили, послушаю, чего там напридумывала эта леди Мэри – наверняка седая сморщенная старушенция, которой больше делать нечего, как только про инкубов и запретные страсти книжонки пописывать, – дождусь, пока баронет выполнит привычный ритуал зажимания невесты в тёмных углах, и не успею оглянуться, как уже буду снова дома.
План на вечер выглядел очень простым и понятным.
Но рушиться начал уже с самого начала.
Например, баронет так и не пришёл. Прислал со слугой записку, в которой просил его извинить, но внезапный приступ гипертонической болезни помешает ему сопроводить свою очаровательную невесту.
В результате в маленькой боковой ложе, рассчитанной на шесть гостей, мы оказались в Лили вдвоём. И похоже, мою подопечную это нисколько не расстроило – при известии о «гипертонической болезни» она брезгливо поморщилась.
Тем временем, оркестр уже настраивал инструменты в яме, публика бурлила далеко внизу, в воздухе витала особая, очаровательная, пахнущая пылью, веерами и легкомыслием атмосфера, какая бывает только в театре.
Лили осматривала партер в бинокль. Я только тут спохватилась, что забыла взять себе, настолько была погружена в собственные переживания. Ну да ладно, всё равно там больше надо слушать, чем смотреть.
Я нервно барабанила пальцами по ограждению несколько минут, прежде чем решилась. Сначала один робкий взгляд вниз… потом… кого я обманываю? Я принялась жадно ищущим взглядом рыскать по толпе гостей. Первый звонок уже был дан, большинство расселось по своим местам, однако группы разряженных дам и кавалеров тут и там ещё не расходились в проходах партера, оживлённо беседуя и…
Один из них, в серебристо-сером, резко поднял голову и посмотрел прямо на меня.
Как будто оборвалась нить, что удерживала маятник моего сердца в груди – и оно застыло на мгновение, чтоб потом рухнуть вниз.
Даже через разделяющее нас расстояние… через всё, что нас разделяло, я почувствовала связь, что по-прежнему была между нами.
Рядом с ним высокий, видный темноволосый мужчина в чёрном что-то оживлённо ему рассказывал, бурно жестикулируя. А Велиар стоял неподвижно, молчал и смотрел на меня. Отсюда я не могла разобрать выражения его лица. Но когда прозвенел второй звонок, он отвернулся и возобновил беседу.
Гасли огни в зале, и вместе с тем гасло моё настроение. Как будто темнело и на душе.
Зачем я вообще тратила деньги на платье. Дура набитая.
Последний звонок.
Внизу – тёмное шелестящее людское море. Ярко освещённая сцена. Звучит увертюра. В нежные звуки флейт вплетается тревожное скрипичное тремоло. Как и положено увертюре, нам пытаются без слов пересказать весь будущий сюжет. И вот в нарастающей мощи звуков я читаю явственно – ничего хорошего не ждёт ту, которую постигнет несчастье влюбиться в инкуба. Полностью согласна с композитором.
Поднимается тяжёлый занавес, алого бархата с золотыми кистями. Пасторальные картины декораций выглядят насмешкой.
Лили переводит бинокль на сцену. За весь вечер она мне не сказала и слова. И села нарочито подальше, хотя тут всего-то по три стула в два ряда. Но она даже отодвинула свой в тот угол, что ближе к сцене, и отвернулась.
Мне стоит огромного труда сосредоточиться на опере, тем более в сложных ариях, которыми певицы и певцы рассказывают свою историю, не всегда бывает понятно разобрать, о чём, собственно, они поют. Наверное, поэтому я больше любила оперы по знакомым произведениям. Тут даже либретто не выдавали до начала спектакля – хранили интригу. Известна только общая канва.