Спиноза не сказал ни да, ни нет. Он вышел из повозки, кашляя и прижимая к себе драгоценную рукопись. Слишком дорого он завоевывал себе свободу от религиозных догм, чтобы продаться новой радикальной группе.
Историческое заседание Государственного Совета Франции происходило в предместье Парижа в бывшем королевском дворце. Кроме советников пророка, в состав Совета вошли наиболее авторитетные и доверенные французы — Кольбер, Вобан, Савари, Лувуа, а также парижский папа церкви Единого Бога Жан Пернье и глава Французской Академии наук Христиан Гюйгенс. С присущей ему профессиональной элегантностью председательствовал «святой» Клинтон.
Хотя над Версалем развевалось двузвездное знамя, интерьеры еще хранили на себе королевскую символику. Мебель, гобелены, портьеры то там, то здесь показывали миру золотые на голубом королевские лилии прежнего хозяина.
Миссионерам дворец не нравился. Он был вычурно красив, но не комфортабелен. Расположен в пригороде. Залы интенсивно отапливались, но все равно было неуютно от бесчисленных сквозняков. Не хватало элементарных удобств и помещений для гигиены. Со временем предстояло переоборудовать под главную правительственную резиденцию какой-нибудь из дворцов в центре города, тот же Пале-Рояль или Лувр, а Версаль превратить в музей.
Но чего не отнять у королевского дворца, так это просторности помещений. В зале присутствовали все находившиеся в Париже иностранные дипломаты, главы провинций и сливки знати, и еще оставалось приличное место.
Благословив от имени Единого Бога всех присутствующих, от чего послов христианских стран передернуло, «святой» Клинтон даровал Франции и миру Конституцию Республики, кадровые назначения и благую весть о предстоящем вознесении на небеса.
Конституция чохом отменяла все прежние эдикты, ордонансы и прочие королевские волеизъявления, оставив в силе из всего предшествующего только распоряжения самого пророка. Конституция провозглашала страну республикой с единственным коллегиальным органом власти, исполнительным и законодательным в одном флаконе, который будет избирать президента. Иные формы демократии предполагалось ввести, когда наступит прекрасное светлое будущее. Состав Совета и кандидатуру первого президента пророк утвердил лично от имени Единого Бога, далее Совет сам будет инкорпорировать новых членов. Глав провинций — губернаторов — также назначает Совет, их выборность, естественно, тоже отнесена в далекое светлое завтра.
Перечисляя членов Совета, Клинтон опускал дворянскую частичку «де» перед фамилиями дворян — в республике это уже не актуально. Но, чтобы не дразнить высокородных лишний раз и использовать вбитые в народ на генетическом уровне инстинкты подчинения знати, виртуальной семье новоиспеченного главы государства задним числом оформили покупку титула. Когда рядовой Петренко строевым шагом вошел в зал, пророк торжественно провозгласил:
— Его высокопревосходительство первый Президент Французской Республики господин Шарль де Голль!
После того, как Госсовет единогласно (ну кто бы мог подумать?) утвердил министров, «святой» с непередаваемой грустью сообщил, что Единый призывает его к себе, и десятого января сего года все желающие могут узреть обряд вознесения в церкви деревни Мезон-сюр-Сен в пригороде Парижа, рядом с замком маркиза Рене де Лонгей.
Здание Французской Академии наук было менее старинным и роскошным, нежели Сорбонны, но более светлым и удобным. Известный голландский физик, астроном и изобретатель Христиан Гюйгенс принимал в своем кабинете фактического основателя Академии — Кольбера. С ним заявился советник пророка Малиновский. Не то чтобы Гюйгенс активно сопротивлялся ветрам перемен, которые пронеслись над Францией с энергией шторма. Он понимал, что новая власть противостоит всему старому и костному, что осталось от Средневековья и тормозило науку. Даже крушение королевской власти и провозглашение республики его не очень тронули, в конце концов, он сам был родом из республиканских Нидерландов. Гюйгенс не очень цеплялся за административный пост, президентом Академии наук его убедил стать Кольбер, которого голландец ценил и уважал. Его гораздо больше привлекала возможность заниматься чистой наукой и изобретательством. Гюйгенс был автором первых маятниковых часов и мечтал завершить фундаментальный труд по механике. Он с нетерпением ждал открытия Парижской обсерватории, загадки космоса занимали его изрядно.