— Залезешь в ванну и просидишь в ней не менее получаса, — велел колдун. — Я хочу, чтобы ты избавилась не только от грязи, но и от запаха. Помойся тщательно, не торопись. Если ты посчитаешь нужным пробыть здесь больше часа, я не возражаю. Но все же попробуй ограничиться часом, максимум — полтора часа. И еще почисти зубы. Хорошо?
— Да, — сказала девушка. Она едва сдерживалась, чтобы не заплакать. Все слишком необычно и неправильно. Что хочет от нее этот псих?
Давид сходил в комнату, достал из шкафа большой пластиковый пакет, принес девушке. Та тупо глядела, как набирается вода. Давид по-прежнему не смотрел на нее — глаза направлены то сквозь, то вбок.
— Положишь одежду в мешок, тщательно завяжешь и кинешь в корзину. Я не хочу, чтобы что-то напоминало мне о твоем прежнем запахе. И не бойся. Я сыграю тебе что-нибудь, чтобы ты расслабилась.
Давид вышел, но оставил дверь слегка открытой, чтобы слышать, что делает девушка, и чтобы она слышала музыку. Он пошел к встроенному в стену бару, достал графин коньяка. Превосходный напиток сделан на заказ во Франции. Он не настолько вульгарно изыскан, как раскрученные марки, но обладает потрясающими вкусовыми качествами. Давид плеснул в фужер небольшое количество, закурив, пошел к пианино. Фужер встал на крышку, уши прислушались. Из-за шума воды никто другой не смог бы услышать шелест грубой ткани о грязное тело девушки, но Давид слышал. Он даже слышал, как она расстегивает пуговицы на рубашке. Сознание прорезал звук расстегиваемой молнии на сапогах, и наконец, грубейшее шуршание пакета, куда она сложила одежду, и завязала узлом. Звук тела, погружаемого в воду. Он затушил сигарету, одним глотком осушил фужер, ноздри затрепетали, втягивая запах. Открыл крышку пианино, пробежался по клавишам. Он играл ей спокойную мелодию собственного сочинения. Сначала тихая, но спустя пятнадцать минут в ней появились нотки нетерпения. Давид сочинял на ходу, красивые кисти летают над клавишами с невероятной скоростью. Он думал о ней.
Давид не зря не смотрел на девушку, пока они ехали и уже в квартире. Сейчас она, как Янус — двух образов и нельзя допустить, чтобы один из них разбился о настоящее лицо. Первый подхвачен на дороге — в свете фар милая девушка жмется к веткам тополя от холодного ветра. Второй — образ манекена. Когда он глядел боковым зрением, она представлялась безликой куклой, на которую еще только предстоит нанести очертания.
За жизнь Давид спал всего с несколькими женщинами, хотя мог получить любую. Для человека, живущего движением и ощущениями, что даруют обостренные чувства, недопустимо заниматься сексом, как пошлым занятием, для непродолжительного удовольствия. Нет, он помнил образ каждой любовницы, и все они отпечатались в памяти намертво. Каждый раз он ложился в постель не с девушкой, а с богиней. Именно в постель, потому что Давид не понимал, как можно заниматься этим в других местах. Лишь дважды он трахался вне спальни, оба раза давно потускнели. Две галочки, поставленные на лист собственной гордости, не более того. А все остальные пятнадцать ночей сияли в мозгу, подобно звездам. Он помнил запах, вкус, биение сердец, голос, окружающую обстановку, мягкость простыней… Пока Давид играл те ночи пробежали перед ним, он постарается и сегодня получить не третью галочку, а шестнадцатую звезду.
Спустя час он услышал, как она вылезла из ванны, отерла тело полотенцем. Он прекратил играть, открыл шкаф. Там висит дюжина платьев, будто он знал, что у него будут голые гостьи. Он выбрал зеленое, манекен в сознании вспыхнул зелеными глазами девушки. Неважно, какие у нее глаза в действительности — для Давида они останутся зелеными навсегда. Он небрежно бросил платье на кровать, пошел в ванную. Девушка, имя которой он забыл, которую только предстояло назвать, встала к нему спиной. Он положил ладони на теплые плечи, забрал капельку этого тепла.
— Ты должна пахнуть осокой, — сказал он. — Или жасмином. И тем, и другим, ты не против?
— Нет, — ее голос звучит, как искаженный специальным прибором. Он пока не решил, как она должна слышаться.