Давид встал и пошел в туалет. Ему совершенно не хотелось облегчиться, но в ТУ 154 пассажир имеет прекрасную возможность покурить. Он зашел в тесную кабинку, достал тонкую сигару. Опустил крышку на унитазе, сел на нее, а потом закурил. Сигару он держал прямо над раковиной, а там, из нескольких маленьких дырочек постоянно высасывался воздух, чтобы вода лучше стекала. Позади унитаза находится металлическая решетка еще одной вытяжки, часть дыма уходила в нее. Тут же есть и освежитель воздуха, но Давид скорее оторвал бы себе палец, чем воспользовался им. Его обоняние и так подвергалось страшным пыткам, от нахождения в общественном туалете, но мозг полностью окунулся в омуты памяти, и те обратили его четырнадцатилетним мальчишкой, которому покурить в уборной самолета, казалось настоящим приключением. Он улыбнулся, на лице разгладились немногочисленные морщины. Он снова летел к деду, и ему было четырнадцать. Из глаз пропала внимательность и живой ум, зато появилось лукавство. Он даже стал воровато озираться по сторонам, прислушиваясь, что же происходит в коридоре. Когда Давид заходил в туалет, он мог с легкостью расслышать взмахи крыльев бабочки за бортом самолета, но четырнадцатилетний Давид так еще не умел.
Давид покурил и вышел из туалета. У него нашлась вероятность, что за это время никто не захочет в туалет, и он не преминул ей воспользоваться. Проходя в дверной проем, Давид постарел на шестнадцать лет, и прошел к своему сидению. Мир снова превратился в постоянное движение запахов, вкусов и света. Он уселся рядом с женщиной, пахнущей дорогими, но очень вульгарными духами. Давиду не нравились столь резкие запахи. Нет, некоторые не вызывали у него отвращения, и этот еще ничего, но большинство встречались настолько часто, что успели надоесть. Лично он сам делал для себя духи. Сегодня от него пахло смесью жасмина, ромашки и маленькой толики рододендрона. Запах рододендрона едва ли могли обонять и десять человек во всем Мире, но Давид один из них. Для Давида запахи значили много, но все же не настолько много, как движения. Мало кто может заметить, что все вокруг нас движется и, постоянно соединяясь, приходит к распаду. Вообще Давид находил красоты Мира в самых неожиданных местах, как находил он и его омерзение. Он мог по праву назвать себя непростым человеком, и теперь с легкостью ответил бы на вопрос, заданный когда-то прадедом. Теперь он знал, что в нем сложного. Возможно, теперь он даже слишком сложен. Он откинулся на спинку кресла и полуприкрыл глаза. О твердые скалы его барьеров билась волна. Кто-то называет это безумием, кто-то сумасшествием, кто-то даже оверлогикой, но для Давида это просто волна. И в ней есть столько же прекрасного, сколько и пугающе страшного. Эта волна когда-то прибилась к берегам его разума, и с тех пор не покидает Давида. Теперь каждый из них — пленник друг друга. Он волны, а волна его.
На какое-то мгновенье он позволил ей накрыть себя. Мир сразу приобрел миллиарды красок, запахов, вкусов и движений. Он чувствовал, как пахнут волоски в его носе, ощущал вкус собственного языка. Люди обратились для него лишь передатчиками движений. Их мысли приоткрылись перед его Знанием, складываясь в великолепные картины. Никто из людей не мог видеть эти картины настолько красочно, какими видел их он. Люди вообще удивительно ненаблюдательны. Давид не обладал какими-нибудь сверхспособностями, он просто все подмечал. Его нос улавливал тысячи ароматов, а язык способен разложить вкус напитка на составляющие, независимо от сложности состава. Даже если смешать сотню разных вин, Давид мог назвать марку каждого, если пил его раньше. Но способности обонять и вкушать — просто следствие его удивительной наблюдательности. Слепые ведь тоже слышат лучше других, и обоняют лучше, но это отнюдь не результат того, что они ничего не видят. Просто им приходится постоянно прислушиваться, принюхиваться и быть очень внимательными, поэтому у них это и получается лучше. Впрочем, Давид и обонял, и слышал лучше любого слепого.