Последний из тех, кого называли богами, замолчал, превращаясь в укрытую балахоном статую, глубоко погрузившись в размышления.
Внезапно отмерев, он произнес:
– Узнай, как он встретил свой конец. Мне казалось, я достаточно хорошо его спрятал, и он никогда не должен был проснуться, навечно оставаясь во тьме и покое.
– Вы делали это не сами, мастер, – позволил себе вмешаться слуга, – а руками смертных. Их магия странна и до конца не изучена. Что-то могло пойти не так.
– Твоя правда, – согласился неизвестный. – Ирония в том, что только их магия – смешная, слабая и примитивная – могла спеленать и заточить моего брата, того, кто был способен двигать континенты одним мановением своей руки. Узнай, в чем был просчет, а мне надо решить, что делать дальше. Наши планы только что сильно поменялись.
Глава 21
А еще через неделю меня вызвали в здание на площади на ковер к начальству. Причем не к куратору, а сразу к начальнику управления.
Стоило мне войти, как я тут же почувствовал витающий в кабинете незнакомый запах, чуть терпкий, с едва уловимым цветочным ароматом, словно незадолго до меня здесь побывал хорошо надушенный субъект.
Я и сам когда-то пользовался одеколоном, но это был советских времен «Шипр», целая коробка которого досталась мне в наследство от деда. Здесь же за версту воняло «Шанелью» номер пять.
«Нажаловались-таки», – понял я, стоило мне очутиться пред грозными очами Диконтры. Страха, впрочем, не было, как и раскаяния. Наоборот, захотелось даже отмочить что-нибудь этакое.
– Здравствуйте, братья! – широко улыбнулся я насупленному куратору, сидевшему подле начальственного стола. Постоял, глядя на не торопящихся отвечать командиров, и с небольшой ехидцей поинтересовался: – Или не брат я вам?!
– Ширяев, с такими шуточками ты у меня сейчас из кабинета вылетишь, – попытался придавить меня взглядом Диконтра, но не вышло.
Пожав плечами, я сел на второй стул и уже спокойно спросил:
– Так что случилось?
– Случилось… – вторил мне начальник управления, а Амнис, недовольно сверкнув глазами, сообщил:
– Анонимка на тебя пришла. Пишут, пьянствуешь, морально разлагаешься…
– Разобрался бы уже со своими бабами… – перебил я его, испытывая дежавю.
– Значит, понимаешь, – констатировал Диконтра.
Я снова пожал плечами, не собираясь ничего объяснять.
– М-да… – выбил начальник пальцами резкую дробь по крышке стола. Переглянулся с замом, опять посмотрел на меня. – Запираться не пробовал?
– На чердаке? – уточнил я.
– Ну а где еще? Это же надо! – не выдержал Амнис. – Ты хоть знаешь, что герцогиня Алингерская – третья в очереди на престол?
– Знаю, – кивнул я.
– А про то, что она – наиболее лояльный к нам член императорской семьи, в курсе?
– Эм… теперь да. Но так, вообще, мысли были, – кивнул я.
– Не было у тебя мыслей, не было, иначе бы брату Гоулу не пришлось полчаса обхаживать ее мать, между прочим, невестку императора, убеждая, что мы решим этот вопрос сами, без привлечения верховного инквизитора.
– Признаю, мой просчет.
– Признает он, – успокаиваясь, пробурчал Амнис. – Запирайся в следующий раз, когда с ведьмами своими уединяться будешь.
– Как, кстати, эффект есть? – неожиданно поинтересовался начальник управления.
– От уединения? – поднял я бровь. – В целом есть. Девчонки притираются друг к другу, чувствуют команду, на раздражители реагируют сплоченно. Склонны к выработке единого мнения. Ну и резерв немного подрос от тех поцелуев.
Амнис изумленно поднял бровь, поглядывая на Диконтру, но тот сам в ответ, довольно качнув головой, произнес:
– Вот и славно. Кстати, как доспех?
– Отлично! – постучал я костяшками по кирасе. – Как родной, словно вторая кожа. Прямо добавляет уверенности.
– Я заметил, – губы начальника управления тронула легкая полуулыбка, и Амнис вновь посмотрел на того с легким недоумением. – Дискомфорта не ощущается? Снять желания нет?
– Да нет, – я для верности поерзал на стуле и так, и эдак. – Не, точно нет. Наоборот, даже на ночь снимать неохота.
– Ну и замечательно, – резюмировал Диконтра итоги этого небольшого блиц-опроса, а затем неожиданно встал, выходя из-за стола и проходя к стеллажу, достал оттуда пухлую, перевязанную тесьмой бумажную папку и бросил на стол.
С глухим шлепком та приземлилась на деревянную столешницу, увесисто и неотвратимо, словно приговор, невольно приковывая к себе внимание.