- Обождите, епископ! Нравится Вам или нет, на исповеди мы обязаны ее выслушать. Расскажешь что-нибудь, Фиори? Готова сознаться в прегрешениях еще раз? Как ты в семнадцать лет дошла до того, что стала врагом Святого Престола? Кто сбил тебя с пути истинного, отвратил от лона церкви?
Жюстин вздохнула. Верно, придется что-то им сказать! Иначе ведь не отвяжутся и отравят последние минуты, последний вдох…
- Я расскажу, - тихо проговорила она. - Я расскажу тебе, как поет ночь. Как летят искры от костра, вокруг которого я танцевала, сбрасывая с себя одежду. Как сгорали в этом костре все беды и напасти…
- А сегодня сгоришь и ты! - прорычал Де Шабри, теряя терпение.
Девушка не обратила на его слова ни малейшего внимания.
- Расскажу, как сила девяти заветных трав, что я собирала за городскими стенами, помогала всем, кто приходил ко мне за помощью! Это мой грех? Помогать людям?!
От ответа Великого Инквизитора спас Робер, быстрыми шагами зашедший в камеру. В руках у него был какой-то сверток с тряпьем.
- Все готово, Ваше Высокопреосвященство, - кивнул он Великому Инквизитору. - Сейчас мы поведем ведьму на площадь.
Кардинал Романо кивнул.
- Я был бы признателен, - с сомнением продолжил Робер, - если бы Вы сказали собравшейся толпе несколько напутственных слов… успокоили людей. Вы были правы, народ волнуется!
Дверь в темницу Сен-Валери была оставлена открытой, и шум толпы долетал даже сюда. Великий Инквизитор фыркнул:
- Ну, разумеется, я был прав! Ничего, займете пост в конгрегации - быстро схватите, как это надо делать. Колпак, чтобы скрыть разбитое лицо ведьмы, взяли?
Кардинал молча кивнул и потряс ворохом одежды в руках.
- Епископ, идемте, - обернулся Великий Инквизитор к Де Шабри. - Пожалуй, мне потребуется ваша помощь, чтобы успокоить чернь… Я рассчитываю на ваше красноречие!
Он вышел из камеры, пропустив вперед епископа.
- Переоденься.
Робер швырнул девушке сверток. Одежда оказалась из грубой мешковины… Впрочем, какая разница!
Жюстин подняла на него спокойный взгляд. Многое было в этом взгляде: и мольба, и неожиданное тепло, каким женщина из всех мужчин одаривает только одного, своего, и разбитые мечты, и рухнувшие надежды… Не было лишь ненависти.
Ни на су.
Она простила. Как и обещала. “Прощу за все…”
“Зачем она молчит, не пряча глаз”, - подумал Робер.
Он понял бы, если б Жюстин набросилась на него с кулаками, попыталась расцарапать ему лицо… Что ей еще оставалось? Женщине, обреченной на казнь.
Жюстин не сделала ничего из этого. Она просто смотрела на кардинала, своими серыми, бездонными глазами. Смотрела мягко, тепло… Смотрела печально. Понимающе. Робер выдержал этот взгляд. Он помнил: перед ним ведьма, и этот факт не изменит ничто. Больше он ничего ей не сказал.
Ни слова, ни звука.
Девушка скинула с себя платье, пропитанное кровью.
“Как она все-таки красива! - в очередной раз восхитился кардинал при виде нагой Жюстин. Его не отталкивали ни следы вчерашней порки, ни одутловатое после ударов лицо. - Как ослепляет эта красота! Разве может оказаться под силу дьяволу сотворить такую?”
Но красива или нет, все равно она - ведьма. А всех ведьм ждет всеочищающее пламя.
Девушка завернулась в принесенную одежду и смиренно подошла к кардиналу.
“Не будет места ереси в моей земле”.
Робер молча, быстро натянул ей на голову колпак, скрывающий разбитые губы и синяки на лице, и подтолкнул к выходу.
На Замковой площади, как всегда по такому случаю, действительно собралась толпа. Казнь, да еще через сожжение, всегда манила сотни зрителей. Горожане закрывали лавки, сворачивали торговлю на рынке, останавливали работу в кузницах и мастерских и устремлялись на площадь. Нет, они не были плохими людьми, эти горожане, но публичная казнь всегда завораживает своей строгой простотой, мучениями человека и смертью. И вопреки всякой логике радостным: “Это казнят другого. Это происходит не со мной. Я живу!”
Неизвестно, что сказал Великий Инквизитор в качестве напутственного слова, но эта толпа сейчас почти безмолвствовала.
Робер передал ведьму палачу и взошел на деревянный помост, с которого и произнес речь кардинал Романо. Рядом с ним стояли довольный епископ Реннский, который даже не пытался скрыть улыбку, и бледный как тень сенешаль. Его губы, напротив, были сжаты так, что побелели. Верно, кардинал так и не смог убедить его до конца, что слова ведьмы - пустое, и тот со страхом ждал, когда приговоренная окажется в костре: вдруг и он почувствует нестерпимый жар пламени, кожа его пойдет пузырями, закипит и затем, наконец, обуглится…