Великий Инквизитор понял, что сенешаль тоже каким-то образом поучаствовал в отправке Де Шабри в это путешествие, но смолчал. Впрочем, смолчал столь красноречиво, что Дюруа поспешил сменить тему.
- Касаемо Вашего прошения об усыновлении Кристофа Колиньи́: я подписал все бумаги. Его опекуны не против. Кажется, они страшно обрадовались, что в доме станет меньше ртов. Как только Вы уйдете с церковной службы…
- Я уже ушел, - перебил его Робер. - Уведомление отправлено в Рим.
Дюруа довольно прищелкнул пальцами.
- В таком случае, можете приступать к обязанностям родителя хоть с этого дня. Запишем мальчика на вашу фамилию? Робер?
Тот покачал головой.
- Запишите: Кристоф Фиори. Своей жизнью он обязан Жюстин.
- Интересная фамилия, да, - задумчиво проговорил сенешаль. - Не из наших мест. Кстати, и имя тоже… Я про ее второе имя, - пояснил он, увидев удивление на лицах собеседников. - И каменщик поинтересовался, откуда оно у простолюдинки… Как там, Эквиллия?
- Скажите ему, что это не его ума дело, - отмахнулся кардинал. - Его задача - обелиск. Вы объяснили ему, какой нужен рисунок и надпись?
Дюруа кивнул.
- Ксавье точно решил, что Жюстин была из знатной семьи. Второе имя, герб, девиз…
- Жюстин было бы плевать, что там он себе придумал, - проворчал Робер. - И это не герб и не девиз. Просто рисунок.
И просто слова.
- А что Святой Престол? - спросил сенешаль у Романо. - Не будет ли он против, что на кладбище, а не за оградой, да еще и рядом с добрыми католиками похоронена… - Дюруа замялся, подбирая такое обтекаемое слово, чтобы не вызвать гнев священнослужителей.
- Ведьма? - с готовностью подхватил Великий Инквизитор. - Нет. Не будет. Потому что ее деяния больше напоминают о святых, чем о чернокнижниках. Потому что Жюстин за свою короткую, но яркую жизнь спасла людей больше, чем иные священники за целый век. Потому, что я самолично представлю и докажу в Риме то, что им пора бы узнать о таких людях. Если бы не воля Жюстин быть похороненной на Римском кладбище, я добился бы, чтобы ее мощи остались в Сен-Валери или в новом соборе - когда-нибудь же его достроят! Потому что… - Романо махнул рукой, имея в виду, что готов найти еще сотни доводов, но всем все должно быть и так понятно.
- Семьдесят пять, - негромко произнес Робер и пояснил, - Жюстин исцелила в тот день семьдесят пять человек. Если считать исцеление Вашей души, Великий Инквизитор.
Романо согласно кивнул.
- Думаю, да. И не называйте меня так больше, Робер. Я тоже отправил уведомление об отречении.
Бывшему кардиналу показалось, что Мадонна с цветком гвоздики, что смотрела на них с картины на стене, одобрительно улыбается, а в ее серых глазах притаились веселые искорки.
Глава 14
В прекрасной Нарбонне, настоящей жемчужине Франции, среди мощеных булыжником улочек есть много красивых, теплых и светлых мест. Есть, например, дом семьи Дюруа, построенный в далеком двенадцатом столетии от Рождества Христова, сильно разрушенный в шестнадцатом и перестроенный в двадцатом. Сложенный из отменного каркассонского кирпича, он хранит в себе память нескольких эпох, бесчисленных событий и судеб… Есть неподалеку и базилика Сен-Валери. Ее стены местами покрыты мхом, переложены, да и называется она уже давно несколько иначе, но эта все та же базилика! Келья кардинала Нарбонны и окрестностей, расположенная в восточной башне, все так же открыта. В нее все так же не заходят ни туристы, ни священники, ни церковные служки. Им кажется, тень Доминика Робера до сих пор мелькает то у стола, где были сложены пергаментные свитки, то у кровати, на которой пять с половиной веков назад Жюстин Фиори, целительница, обещала своему кардиналу, что все будет хорошо.
И есть римское кладбище, прозванное старым еще в пятнадцатом столетии. Что уж говорить сейчас… На его северной окраине по-прежнему растут три бука. Их кора уже потрескалась, а в дупле одного из них обосновалась семья синиц, но каждую весну их кроны зеленеют и бросают уютную тень на высокий, выше человеческого роста обелиск, стоящий точно посередине между ними. На нем еще можно различить полустертое: “Жюстин Эквиллия Фиори Робер, 1473 - 1490”. Ниже рука мастера выгравировала цветок гвоздики. А под цветком пронзительным серебром блестит еще одна надпись.
Надежда есть всегда.