В общем, поводов в чем-то подозревать Жюстин нет. Да и воскресные службы она не пропускала! Да и с виду… Робер вздохнул. Иметь такие мысли человеку его сана непозволительно, но француз есть француз! Это южнее, в Арагоне, в Наварре, да и в Папской области, разучились ценить женскую красоту. А быть может, и не умели никогда. Такая красота кое-где сама по себе считалась чуть ли не доказательством ведьмовства. Но во Франции - никогда! В славной Франции - уж простите, святые угодники, если женщина красива, то и сам кардинал это смиренно признает, не пойдет против истины. Робер не полагал такое признание крамолой, ведь нарушать обеты он и в мыслях не собирался! Возможно, это и есть одно из испытаний людям его сана, посланных свыше: лицезреть соблазн - и удержаться от него!
За кардиналом такого греха и не водилось. Держался, был стоек и этим немало гордился. А соблазны попадались на каждом шагу: это ведь Франция! Но Жюстин выделялась красотой даже среди француженок. Длинные, до пояса, волосы цвета августовского льна, тонкие черты лица, серые глаза, в которых - если б кардинал ими заинтересовался, заглянул в эти бездонные омуты, непременно увидел бы, - то и дело плясали смешинки. Словом, ничего удивительного, что бедолага Жак не устоял перед таким цветочком и выставил себя на посмешище. Даже если б травница подобрала исключительно деликатные слова для тактичного отказа (что было едва ли вероятно: все соседи знали, что Жюстин остра на язык и за словом в карман не полезет, даром что всего-то семнадцать лет), парень все равно стал бы объектом шуток. Не первый-то, чай, кого отшила молодая травница. Таких неудачных ловцов любви с пол-улицы наберется. Не будь Жюстин плебейского происхождения, к ней бы давно выстроилась очередь из знатных женихов. Но не к крестьянке же! Соседи так и поговаривали: не в ее положении перебирать-то, а она, глядите, какая придирчивая!
Может, это все-таки и стало причиной, по которой Жак закончил свою жизнь в петле? И никакой загадки… В поисках ответа на нее кардинал еще наутро вернулся в колокольню. Не полагаясь на своих подручных (и уж тем более, на людей префекта!), точно собака, он самолично облазил там все. Вдруг бы попалась какая подсказка? Но нет, по всему выходило, что сын кузнеца действительно повесился сам, соорудив кое-как петлю на веревке колокола. Да, неумело, ну а что ж, можно подумать, этому где-то обучают! Как смог.
Единственное, что оставалось странного, зачем бы делать это именно здесь?! Робер логично считал, что колокольня Сен-Валери - не самое удобное для повешения место. В кузнице у Лефевра что, веревки не нашлось, а у ближайшего платана - крепкого сука? Но нет же, парень забрался на самый верх базилики и только там привел в исполнение свой план.
Странно.
Нужно выяснить все-таки, что к чему, и объявить горожанам. А то эти досужие россказни и слухи про демонов, замордовавших паренька, будут множиться, обрастать подробностями и дальше, и сомнения во всесилии католической церкви будут в Нарбонне крепнуть. А этого допустить никак нельзя. Смута здесь и так время от времени поднимала голову! Рим по этой причине и прислал сюда пять лет назад целого кардинала. Эти пять лет Робер успешно сдерживал всходы ростков вольнодумства, чаще - словом, но иногда и огнем. Да, костер инквизиции вспыхивал на Замковой площади нечасто, но забыть о себе не давал. Убеждая горожан, что за грехи будет и расплата, а за выступление против церкви - расплата стократ. И вроде бы красноречиво убеждал, получше любой проповеди!.. Ан нет, еретики здесь еще попадались в сети, расставленные Святым Престолом. Верно, думали, что уж поймают кого-кого, а только не их! Ошибались, конечно. Но теперь их поди станет больше: Жак и народные байки про обстоятельства его гибели создали воистину благодатную почву для вольнодумства! Как же, если парня в базилике прикончили демоны, то католическая церковь, выходит, слаба?!
Вот не мог этот негодник, что ли, просто и тихо скинуться в колодец, раз так приспичило?!
Робер вздохнул и решил наведаться в колокольню еще раз. Что-то он, наверное, упускает из виду?
Звонница приветливо встретила кардинала прохладой, какая бывает в местах с толстыми каменными стенами, и более - ничем. Уж во всяком случае, не предъявила никаких ответов. Замершие, затаившиеся до вечернего созыва на проповедь колокола безмолвствовали. Ждали. Воздух был густым от пыли, смешанной с запахами станого дерева и холодного камня.
“Увы, ничего”, - пробормотал кардинал, осматривая немудреную обстановку звонницы.
Действительно, ничего.
Кардинал в задумчивости подошел к узкому, словно прорезь в шлеме крестоносца, окну и бросил рассеянный взгляд вниз. Площадь как площадь: как всегда, по ней сновали люди, с эдакой высоты казавшиеся букашками. А вон и подъем к мосту через узкий канал, и сам мост, построенный по приказу Людовика Одиннадцатого и логично носящий его имя. А рядом - шеренга из нищих, выстраивающаяся неизменно вдоль правой стороны моста, ожидающая, когда на вечернюю службу по этому мосту пойдут добрые горожане. Глядишь, и перепадет кому несколько денье (12), а то и пара су (13). Все, как обычно, все, как всегда!