— Злой ты, Ваня, неприятный желчный тип. И серой от тебя не пахнет. Ты мне скажи, Ваня, когда ты грехи Фомы на себя брал, что испытывал? Какие были ощущения? Я серьезно спрашиваю, Ваня!
Иван не ответил.
— Вот, например, когда я подписал Договор, так сразу почувствовал, как по всему телу прокатилась волна горячая, с ознобом. Шух! Кровь бросилась в лицо, голова закружилась, и я почувствовал сильный запах серы и с легкой печалью осознал, что отныне этот запах всегда будет со мной… а ты? Что ты почувствовал? Было ощущение потери или, наоборот, приобретения?
Ничего такого не было, мысленно произнес Иван. Ничего. Вкус хлеба, хруст крупной соли на зубах… и отвращение к самому себе. Страх? Страх пришел потом. И наплевательское отношение к своей жизни — тоже потом. Самое первое, что Иван испытал там, в заброшенном разваливающемся доме, была жалость к Фоме Свечину, с разорванным горлом, умирающему и просящему помощи.
Жалость — это хорошее чувство? Или прав был дед, когда говорил, что жалость угробила больше народу, чем чума и война вместе взятые?
— Что там наши покойники? — спросил Круль.
— Дались тебе эти покойники, — отрезал Иван.
— Лежат?
— Лежат-лежат, им здесь нравится.
— А солнце уже село, — сказал Круль. — И совсем скоро…
— Камни горячие…
— И что?
— Ну если камни горячие, то нас в приборы ночного видения особо не рассмотришь. Придется им подождать немного, пока остынет все…
— Хороший ты человек, Ваня, наивный до глупости. Люблю таких! Сколько мы с такими Договоров подписали — не счесть. И все ради чего-то хорошего, естественно. С дополнительными пунктами о неприменении в качестве орудия зла, о спасении здоровья у любимых людей, наказании преступлений и подлостей… И ведь полностью уверены, что продают душу не просто так, а благого дела ради… — Только в голосе Круля особой радости не было, отстраненность и грусть уловил Иван в этом голосе.
Безысходность какую-то…
— А ты ни разу не пожалел? — спросил Иван.
— Кого?
— Не кого, а о чем. О том, что подписал Договор.
— Не знаю, — ответил Круль. — Честно — не знаю. Не задумывался как-то. Понимаешь, Иван, какая закавыка… Рай мне как-то и не светил. Или это я сейчас так себя успокаиваю… Ты как себя чувствуешь, брат Старший Инквизитор?
— Нормально я себя чувствую.
— Нормально… Твою мать, — пробормотал Круль.
— Не ругайся, рога не вырастут, — посоветовал Иван.
— Да я не о тебе, успокойся. Это я о своем. Ты труп снайпера хорошо видишь?
Иван глянул — а что тут видеть? Вон лежит. Стемнело, но мухи видны отчетливо, зубы белеют в неприятном оскале. И запах совершенно отчетливый.
— Ты можешь отстрелить ему голову? — спросил Круль.
— Дурак, что ли? — поинтересовался в ответ Иван.
— Тебе что — трудно? — Судя по звуку, Круль даже повернулся к Ивану. — Не задавай идиотских вопросов, а просто всади пару пуль в голову. А лучше — с десяток.
— Придурок.
— Ты можешь не спорить, а просто выполнить мою просьбу?
— Твою милую небольшую просьбу, — протянул Иван, надеясь, что получилось достаточно противно. — Я…
Воздух, и без того сухой и горячий, вдруг стал шершавым и колючим, оцарапал горло, осел пылью на нёбе и языке. Темнота, разлившаяся вокруг, стала вдруг вязкой и плотной, облепила лицо, потекла огненно-холодными каплями по лицу, спине, по рукам. Иван поднес руку к глазам, словно ожидая увидеть эти тягучие капли на кончиках пальцев, но ничего там, естественно, не было.
Вернее, было, было, Иван ощущал это всей кожей, но не видел.
Ужас темной жижей выступил из расщелин внизу и стал подниматься, затопляя все вокруг. И без того зыбкие очертания камней, танков, складок мертвой земли приобретали вид чудовищ, живых чудовищ, проснувшихся от векового сна, озлобленных и жаждущих только одного — поглотить Ивана Александрова, превратить его в свое подобие, сделать ночным бесплотным кошмаром.
— …очнись!
Удар в спину.
Кто-то схватил Ивана за шиворот и встряхнул.
— Почему ты не выстрелил! — И это был не вопрос, это было обвинение, ярость и отчаяние были в этих словах. — Теперь поздно…
Теперь поздно, сказал вслед за Крулем Иван. Почему? И почему предавшийся стоит, не пригибаясь? Ведь тот, кто прятался все время за танками, сейчас свободно может его подстрелить…
Мир вокруг Ивана маслянисто колебался, темнота гулко плескалась о скалы, дробила камни и растирала танки в мелкую ржавую пыль. Звезды начинали мерцать и гасли одна за другой. Одна за другой. И это было даже забавно.