― Прошлое это всё. Моя совесть чиста! Знал бы, что в преступниках хожу, сам бы явился. Денег-то сколько? ― Мирон подошёл к сейфу. ― Говори! Вам свои семьи кормить надо.
Положил перед Максом три запечатанные банковские пачки:
― Это тебе и ребятам, спасибо передай! Не знал, что таким в посёлке меня люди помнят. Вот и получается: бежал от боли воспоминаний, а считали, от правосудия скрываюсь. Я домой возвращался вас повидать, мать обнять. А когда вышел с поезда, встал на пепелище, оглянулся вокруг. И пустота! Выть хотелось, землю грызть! Понимаешь, Макс. Пус-то-та! Жизнь моя, она ведь такая же, как то пепелище была. Что толку, что прошёл я на войне, если деть себя некуда? Я и сейчас-то засыпаю только либо под этим… ― Мирон поднял бутылку, встряхнув содержимое. ― Либо на таблетках. Иногда вспоминаю ветер в поле, мы бежим за воздушным змеем и такой простор вокруг! От этого немного хоть отпускает.
― Да, брат! Кто ж знал, что так оно сложится? Может, жениться тебе надо?
― Мои подружки ‒ пиявки да лягушки. Помнишь мультик про водяного? ― ухмыльнулся Мирон.
― Что, совсем нет нормальных баб что ли? ― Макс уводил разговор в другое русло, понимая, что задел за душу друга.
― Есть, могу хоть сейчас вызвать. Тебе какую: мулатку, азиатку?
― А любовь как же?
― Не верю я, Макс, в любовь. Мне хватило!
― Не, Мирон. Ты не прав! Знаешь как оно: домой приходишь, уставший и вроде как сил нет, в мазуте весь, руки сводит от боли. А встретит она, прижмётся, детишки выбегут, и сразу нет той усталости. Смысл жизни возрождает.
― Рад, что у вас всё хорошо! Давай за твою семью выпьем и за ребят!
Мужчины выпили, за окном забрезжил рассвет. Макс посмотрел на часы.
― У меня поезд через три часа, сколько до вокзала ехать?
― Какой поезд? Оставайся, поживи, я тебе билет обратно куплю. Город покажу, купишь семье своей подарки. Как там раньше: куклу дочке, жене платок.
― Не, я домой. Работа у меня. Мне ребята не простят, если я не узнаю, куда ты после посёлка исчез. Рассказывай!
― Только если ребята не простят. Так уж и быть. А до вокзала, я с тобой на такси поеду и провожу. Давно не смотрел вслед уходящему поезду.
Знахарь
― Прав, Макс, ты в том, что война ‒ она человека меняет. Я и в ИВС уже понимал, что мир мой прежним не будет. Солнце светить стало тускло, и краски поблекли. Я же со школьной скамьи и сразу в омут с головой. Проще стало, когда понял, что со мной ребята такие же молодые, которых страх одолевает, и помочь могу тому, кому хуже. Так постепенно и выходил из серой мути собственных мыслей. А там, дальше, закрутилось, завертелось, уже и не помнил, какой я настоящий. Есть задача, есть цель: исполнил, следующая. И никому до тебя дела нет: ты ‒ штатная цифра статистики. Сам за себя не постоишь, никто не вспомнит, как звали. Это по телевизору смотришь когда, мысли о том, чтобы мирно было, не гибли люди. А там, каждый час ‒ борьба за выживание. И ладно бы противник осязаем был, чтобы биться с кем было. Нет! Прилететь может с любой стороны, и зацепить снарядом. Страх сначала, а потом уходит он и остаётся только цель ‒ выжить. Либо ты, ‒ либо тебя, третьего не дано. Давай помянем ребят, ушедших.
Мужчины выпили. Мирон продолжил.
― Дружба там иная: с гнильцой человека сразу видно. Идёшь и не знаешь, с какой стороны ожидать: от своего или за врагом смотреть. Я в госпиталь когда попал, очнулся, а спать не могу. То боль, то ожидание угрозы. Там парень лежал со мной, Егор. Странный был немного, хотя, что я говорю, все мы оттуда вернулись другими. Так вот он всё про знахаря рассказывал в своей деревне. Мечтал: мол, выпишусь, поеду к деду Макару, он поможет. Я тогда веру уже во все потерял. Одно грело ‒ вернусь домой, отчима выгоню, буду матери сам помогать. Пить бы бросила, хозяйство завели. Когда выписывался, Егор мне адрес деда этого, на листке написал. Я бумажку в карман положил и забыл о ней совсем. Когда пепелище дома своего увидел, думал всё, не перенесу! Душа так металась, что жить не хотелось. А руку в карман засунул, листок этот и нащупал. Вот и решил: если сам в своей жизни разобраться не могу, так пусть, хоть поживу у деда этого, помогу старику. Купил водки, напился, чтобы хоть как-то в поезде заснуть. И уехал. Знать, не знал, есть ли знахарь этот или Егор выдумал его.
Мирон сошел с поезда рано утром: остановка всего три минуты ‒ ни вокзала, ни станции, чтобы спросить у кого, как найти деревню эту. Только узкая тропинка насыпи гравия. Вышел на асфальтированную дорогу: машин нет, указателей нет. В этот момент ощутил обречённость фразы «идти, куда глаза глядят». Он шёл. Просто шёл, пустота накрыла его полностью, не хотелось ни кричать, ни плакать. Просто шёл.