― Здравствуй, батяня! ― мужчина шагнул навстречу знахарю, приветственно похлопали друг друга по спине.
― И тебе не хворать, сын самки человека, ― рассмеялся Макар. ― Как тебе моё послание? Не влюбился в Эвелину?
― Голову потерял напрочь, улётный почтальон! От тебя не знаешь, чего ожидать.
― Проходи, я ждал тебя! Баньку натопил, сейчас пропаришься с дороги, ― знахарь направился в сторону дома.
Берта подняла вверх передние лапы, обнимая Мирона. От радости ловила воздух пастью, пытаясь то ли залаять, то ли расцеловать гостя. Он прижал к себе рукой мохнатую морду, потрепал.
В доме по-прежнему, как и тогда, пахло деревом, травами и парным молоком. Увидев на столе трёхлитровую банку молока, Мирон вопрошающе крикнул знахарю:
― Молоко тётя Маня принесла? Можно попью?
― Как прознала, что ты в гости едешь, сразу вечерний надой принесла. Там под полотенцем, на столе, хлеб печёный, как ты любишь! ― прокричал Макар со второго этажа.
Мирон прислонился губами к стеклу горла банки, из которой теплом его обдал аромат парного молока. Горло жадно пропитывалось привкусом летних лугов, оставляя в прошлом напряжение службы в Облачном городе. Отчётливо застучало сердце в груди. Поднял полотенце: хлеб, ещё тёплый, коснулся рукой, корочка затрещала под пальцами. Отломил краюшку, звук хруста поглаживанием успокоил душу.
Макар вошёл в кухню с банными полотенцами и халатами в руках.
― Опять из банки пил? Вот ведь, шкода! ― улыбнулся, глядя на Мирона, у которого вокруг рта отчётливо виднелись отпечатки полукружий горла банки.
― Не сдержался, припал к истокам.
В бане пар валил клубами, знахарь вылил из ковша на раскалённые камни настойку тысячелистника и зверобоя. Камни зашипели, наполняя воздух горьким ароматом. В кадушке ждали своего часа замоченные берёзовые и дубовые веники.
― Ложись! ― скомандовал Макар. ― На верхнюю, будем из тебя хворь изгонять.
Тело Мирона распласталось на горячей лавке. Прохладной водой обдали брызги с листьев дубового веника, знахарь провёл ими по спине, слегка похлопывая ветвями.
― Как на острове Буяне белый камень Алатырь, ― удары усиливались. ― Океан-моря не обойти, бела-Алатыря камня не своротить, чада Божьего Мирона не осудить, не опозорить…
Удары становились сильней, активней. Знахарь сменил веник на берёзовый. Продолжил:
― Никакой лягушке-простушке буйну голову не совратить, никакой ведьме крови младой не испить, чужое, пришлое изыйди…― знахарь отчитывал Мирона заговорами, завершил удары на ступнях. ― Беги, ныряй в кадушку!
Дверь бани распахнулась, обнажённый мужчина, при полной луне, бежал по двору знахаря к прохладной воде.
Сон
Лунная дорожка из окна, преломляемая узорами занавески, кружевом ложилась на деревянный пол. Мирон утопал в неге пуховой подушки, тело всё ещё продолжало отзываться счастьем от лёгкости, не желая останавливать свой жизнерадостный марш. Вспомнил, как в детстве с друзьями смеялись над соседским щенком, который во сне активно двигал лапами. Завернулся в пуховое одеяло, долго ворочался, не мог уснуть: энергия фонтанировала, идеи нескончаемым потоком сталкивались друг с другом. Стоило ему сомкнуть глаза, как перед ним возникал образ Ани.
Утром вставать рано! Макар не даст спать до 10 утра, необходимо заставить себя уснуть! Парное молоко с мёдом постепенно начало действовать. Веки сомкнулись, прекратив суетливое движение ресниц. Глубокий сон захватил во власть.
Дмитрий Дубов.
Свинцовые тучи нависли над маленькой деревушкой, дым костров инквизиции с запахом палёных костей и волос, гонимый ветром, ударилв нос. Ботинки утопали в смеси чернозёма с преющей листвой. Тяжелея с каждым шагом от налипшей грязи, обувь превращалась в путы. Он шёл на главную площадь, народ собрался в ожидании. Серая масса толпы людской, в рваных нищенских одеяниях, по очереди плевали в стоящую в центре женщину, которая, с гордо поднятой головой, возвысила руки к небесам и взывала к небу. Тучи сгущались над ней, накапливая мощь. Мелькнули первые молнии. Ветер ураганом пронёсся, срывая с крыш дёрн с тростником. Громкий смех ведьмы сотрясал воздух, стягивая порывы ветра в воронку смерча.